Читаем Дикая кровь полностью

— Чего-то испугался одноглазый, и холод ему нипочем, — сказал Артюшко, пытаясь разглядеть след кочевой тропы. Но следа не было видно — он был напрочь занесен бураном.

Обогнули по сугробам черемуховый колок, пересекли одетую в ледяную броню Качу и направили коней в сторону заимки посадского человека, пахавшего тут свою пашню. До самой заимки не увидели они следов кочевья, не встретили никого, лишь в стылом березняке нечаянно спугнули зайца, запетлявшего по сугробам под лихое улюлюканье Артюшки. Пустовала и сама заимка.

— Давай вертаться, — предложил Артюшко, оглядывая волнистый снежный простор.

Куземко стал перечить: не мог же далеко откочевать Курта. Устроился где-нибудь у воды, может, даже вон под той крутобокой горою, что нависла над степью серыми скалами.

— Зачем нам Курта? — недоумевал Артюшко. — Мы чо, разве не в дозор посланы?

Лишь к вечеру увидели пяток жалких юрт, скучившихся на угоре, поторопили коней. Заметив их, от юрт отделились люди, хлынули навстречу. Это были парнишки-инородцы, они наперебой кричали, показывая в сторону леса.

— Князец улус грабил, ушел, — плача и повизгивая, говорили они.

— Князец волкодава убил, — шумели парнишки.

Они же гурьбой повели Куземку и Артюшку в юрту хозяина улуса. Похожий на высохшего паука, старик лежал на кошме с окровавленным лицом. При виде русских он с трудом разжал разбитые, вспухшие губы и заговорил, постанывая:

— Киргиз ясак правил… Соболей, сказал, надо… А я с Интиколя бежал, от монголов бежал. Какой соболь, ох!..

— Он старого человека ногами бил, плетью. Руки ему выкручивал, — запричитала женщина, стоявшая с чашкой воды у изголовья старика.

— Чо за киргиз тебя обижал? — склонившись к хозяину улуса, спросил Артюшко.

— Табун, сын Кочебая.

В съезжей избе с утра было знобко — только принесли дрова и затопили печь. Попахивало отволглым горьким дымком. Михайло Скрябин кутался в лисью шубу, крытую бирюзовым бархатом. Он не спеша, обдумывая каждое слово, сочинял грамоту томскому воеводе Никифору Нащокину.

— А красноярские служилые люди Степанко Коловский с товарищи у Алтын-хана и у племянника его Мерген-тайши не были, потому как киргизы их, Степанку Коловского с товарищи, к царю Алтыну и к племяннику его Мерген-тайше не пустили… Складно, Васька?

— Уж куда складнее, отец-воевода, — ответил Васька Еремеев, старательно выводя каждую буквицу. Руки у него от холода, что у гуся лапы, малиновы, и он дул на них вытянутыми трубой губами.

— И выходит так, что Алтын-хан по-нашему вроде Золотой царь?

— Так оно, простите, и есть, отец-воевода, — сказал Васька, не отрываясь от бумаги.

— Конский он царь да овечий, а туда же, в золото… Ну, до чего дописал, говори?

— До Мергена-тайши.

— Будь я Алтыном, выпорол бы племянничка любезного, приказал бы Гриде сечь усердствуя, с потягом, — воевода поднялся со стула, посильнее запахнул шубу и принялся прохаживаться по избе из угла в угол. — А хан испугался угроз наших, в свою орду побег. Труслив больно.

— Того и гляди, что киргизы с бобрами да соболями объявятся, — отбрасывая мешавший ему писать овечий воротник, сказал Васька.

Воевода остановился у стола, напротив подьячего, толстыми пальцами общипал фитилек коптившей свечи, поплевал на пальцы. И чутко замер, услышав в сенях противный скрип половиц.

Вошел атаман конной сотни Дементий Злобин, старый, но еще крепкий, седые усы, что сабли. Сорвал с головы пушистый треух и отвесил поясной поклон воеводе. Попросил молвить слово. Воевода согласно кивнул, приглашая Дементия подойти ближе.

— Говори, Дементий Андронович.

Злобин смущенно помял в руке треух, переломился в поклоне и лбом об пол. Между тем одутловатое, в глубоких морщинах лицо атамана хмурилось: знать, просить Дементию было не в обычай. И прежде чем заговорить, он трижды истово перекрестился на пресвятую Богоматерь, что из темного угла большими печальными глазами поглядывала на атамана.

— Прошу, отец-воевода, жалованьишко денежное мне прибавить, хоть рубля на два.

— Уж и немочен ты, Дементий Андронович.

— Немочен.

— Жалованье прибавить? А за каку таку службу батюшке-государю?

— Будто неизвестно тебе, отец-воевода, — враз обиделся Дементий.

Воевода усмехнулся — мохнатые брови поднялись и разошлись в стороны:

— Известно, Андронович. Однако ты говори, а Васька пусть запишет.

Дементий почесал пятерней в затылке, вспоминая прожитое, — пожил, слава богу, всего испытал и повидал на веку — и начал не совсем уверенно:

— Отец мой родом из Старого Дуба Северского, а убит он под Кромами. Я же млад остался в своей скудной вотчине на Дону. В вотчине ж остался дядя мой Микифор Злобин. И я на Дону гулял шесть годков.

— Ты, братец, про службу царскую, — сказал воевода. — За нее кладут жалованье.