Читаем Дикая кровь полностью

— Повелитель многочисленного народа, многомудрый потомок великого Потрясателя вселенной Чингиза, справедливейший Алтын-хан ожидает послов князя Ишея.

Князцы недоуменно переглянулись. Ишей не посылал их к Алтын-хану, больше того, беспокоясь за жизни князцов, поначалу совсем не хотел пускать их сюда. Но если хану угодно считать их послами, они будут послами. Это все-таки лучше, чем идти к нему низкородными кыштымами.

Не доезжая до шатра шагов двести, а может, и того больше, Дага-батор спешился, тем самым показав князцам пример. Это сделали и киргизы. К ним тут же подскочили поджидавшие их цирики из многочисленной ханской охраны, приняли у князцов коней и плетки. Дага-батор предупредил, что у входа в шатер послы снимают и вешают на столб ножи — даже с холодным оружием нельзя появляться перед ханом. И еще предупредил Дага, что князцы должны подойти к хану непременно в малахаях и не снимать их до конца разговора — нельзя обнажать голову перед небом и перед владыкой могущественнейшего государства.

В шатре, потолок которого поддерживался четырьмя обвитыми желтым и бордовым бархатом столбами, стояла призрачная сутемень, перед бронзовыми идолами — бурханами — дымилось воскурение: тонкие голубые струйки, перевиваясь, тянулись к украшенному пурпурно-красными шелковыми коврами потолку, и сладостно пахло нагретой солнцем степью. Алтын-хан, седой, болезненный старикашка с редкими, ниткою, усиками вокруг смятого морщинами рта, неподвижно сидел на низком золоченом троне на стеганых шелковых одеялах. Пред ним стоял золотой кувшин с водой. Алтын-хан шевельнулся, трясущимися руками налил воды в чашку, поднес ко рту и отпил всего один глоток.

У правой ноги Алтын-хана, чуть пониже грозного властелина, сидели на шелковых подушках Лопсан-тайша и Мерген-тайша, слева — приближенные зайсаны, к ним, торжественно представив хану киргизских князцов, на цыпочках, по-рысьи, подошел Дага-батор.

Великий потомок Чингиз-хана слезящимися плутоватыми глазами долго с интересом смотрел на вошедших, разглядывая и как бы оценивая в отдельности каждого из них. Но вот в тусклом старческом взгляде его мелькнуло явное недоумение:

— Разве мои данники-киргизы так обеднели, что у них нет соболей на подарки?

Киргизы, быстро переглянувшись, смущенно молчали. Им почему-то и в голову не пришло, что Алтын-хану нужны сейчас какие-то особые подношения. Разве он не достаточно взял у них сам, разорив езерские улусы?

— О милостивый, всеми почитаемый хан, да будут долгими твои годы! Киргизы принесут тебе, устрашающему врагов своих, подарок из многих сороков соболей, — вкрадчиво, с церемонным восточным поклоном произнес Дага-батор.

Алтын-хан, не слушая его, принялся сосредоточенно ковырять скрюченным пальцем у себя в приплюснутом, желтом, как воск, ухе. Он был явно недоволен недостаточно почтительным отношением киргизов к его ханской особе. Но государственный разговор с послами нужно было продолжать, и Алтын-хан, не вынимая пальца из уха, спросил:

— Сколько идет за вами скота?

Он был зол, надменен и капризен, этот тощий, слабый, похожий на мертвеца старик. Сознавая, как больно жалил он в самое сердце честолюбивых киргизских князцов, Гомбо Эрдени делал это сладострастно и с тем большим удовольствием, что здесь присутствовал наследник ханской власти Лопсан. Пусть Лопсан внимает его мудрым словам и учится, как нужно вести себя с соседями. Это следует знать достойному наследнику: задние копыта всегда идут по следу передних.

— Табуны не спешат к тебе, не спешат и отары, славный и могущественный повелитель-хан, — заметно робея перед грозным властелином, произнес Бехтен. Сказал и, вздохнув, втянул голову в плечи.

Глухой голос князца все же заставил Алтын-хана нахмуриться, и когда толмач перевел ему, что именно сказал Бехтен, могущественный хан неторопливо проговорил:

— Если не спешат табуны, то, наверное, придут молодые люди на боевых конях, с луками и пищалями. Когда мне их ждать?

— Они тоже не идут к тебе, повелитель, — вскинув смелый взгляд, сказал Иренек.

— Тогда я буду воевать удрученных бедствиями киргизов.

— Ты воюешь их, хан! — задиристо крикнул Иренек. Князцы, не ожидавшие дерзкого ответа Иренека, испуганно отступили к двери, сжались и замерли.

Гомбо Эрдени с видимой растерянностью зашамкал белыми губами и мелко задрожал от охватившей его ярости:

— Посадить криводушных в аманатскую юрту! Связать! Морить голодом! Пусть поразят их тяжелые язвы!.. Или придут ваши воины, или собаки изгложут ваши поганые кости! — и захлебнулся слюной в хриплом старческом кашле.