Читаем Дикая кровь полностью

— «И тогда мне, Бабуку, тот Родионко сказал, что я творю измену царю-батюшке. Однако ни отец мой, Татуш, ни я сам никогда не изменяли государю и в заводчиках всяких смут не ходили», — въедливо читал Васька.

— Подь-ко сюда, атаман Кольцов, — себе под нос, с сердитым прищуром сказал Герасим.

Переведя дух, Родион приблизился к столу, крытому светлой камчатой зеленью. Ровно в колодец, опустил голову в поклон. Он готов был сейчас говорить, но ждал позволения воеводы. Герасим бурчал все так же недовольно, понуро:

— А что, ежели городничего поменять? Обманом за ворота выпускает, — и к Родиону: — Сам господь по ночам велит спать, пошто не спишь?

— Усердствую в службе, — бесхитростно выпалил атаман. — Ночной досмотр за дозорами делал. Как без досмотра? Вот и езжу, отец-воевода.

— Что скажешь ты, подьячий Василий?

— Досматривать надобно. Да Гридя и Бабук не дозорщики. И кто атаману велел вести обыск — то неизвестно. Пусть он и повинится.

— Винюсь, — на лету подхватил Родион. — Да стало мне вольно обыскивать, как прослышал я, что вот он, Васька Еремеев, творит прямую измену. А ту ж измену он когда-то мне во грех ставил.

Атаман надеялся: слова его возгорятся и взорвутся синь-порохом. А воевода и бровью не повел, будто ему каждый день про такое слышать случалось. В Васькину защиту пошел Герасим. Спросил упавшим и слабым, совсем старческим голосом:

— В степи подьячего, что ль, поймал?

— Бабук и Гридя признались, что замки пищальные, дробь и порох дал им на продажу вот он.

— Давал, подьячий Василий?

— Как уж ты, отец-воевода, приказал послать в Канский острожек…

— Куда как в Канский! — нетерпеливо прервал атаман. — К братским людям норовили они — и никуда более. Сами в том признались.

Поправив под собою бархатные подушки, воевода все так же вяло, давая понять, что дело это совсем нестоящее, заключил:

— О пороховом зелье и иных товарах речи нет. Нам доподлинно известно: то послано было канскому десятнику. А за оговор подьячего велю пороть Гридю. Служилого же инородца Бабука, как неразумного и несведущего в острожных делах, батогами не бить, но взять с него, Бабука, пять скотин.

Сердитым ушел атаман из приказной избы. Обвели его вокруг пальца, что детеныша малого! И сетовать не на кого — сам во всем виноват. Промахнулся, нужно было встретить Васькиных послов уже за Канским острожком, когда они тот острожек минуют. Теперь Родиону оставалось одно: взять себе в свидетели канского десятника, что он не просил пороха и что замки у казачьих пищалей исправны.

Родион на этот раз не жалел Воронка, гнал его без остановки день и еще день. А выбился конь из последних сил — дал ему самую малую передышку и снова в тяжелый путь. Еще за Ботоем-рекою атаман понял, что едет по свежему следу. Однако догнать впереди едущего путника он никак не мог — видно, скакун у того был не хуже Родионова гривастого мерина.

На третий день, выехав из березового мелколесья на луговину, атаман с бугра увидел Канский острожек. Это было скорее зимовье — у заснеженной реки несколько сторожких избушек, обнесенных двухсаженной стеной частокола. Въехал в острожные ворота и сразу приметил у высокого крыльца десятниковой избушки привязанного к крыльцу рослого игреневого коня. А конь тот еще не остыл с дороги: надсадно дышал, паря и подрагивая мокрой спиной. Родион с первого же взгляда узнал сытого еремеевского жеребца. И ловок сын подьячего, скрыл снегом свои кострища, не оставил ни единой приметы на всем пути, по какой можно было бы определить, далеко ли он уехал. Не достал его Родион, проиграл в той опасной азартной игре: Трифон наверняка уже предупредил обо всем канского десятника.

Не успел так подумать о Васькином сыне, а он в одном кафтане вышел вместе с десятником на крыльцо и, совсем как Васька, сказал медленно, с хитрой ухмылкой:

— Не хвались своим конем, любезный Родион Иваныч, мой Игренька куда резвее. Я вот десятнику замки привез пищальные да пороху впромесь с дробью. Этого товарцу десятник намедни в острог заказывал.

— Истинно, поиздержались мы всякого припасу, — развел руками десятник.

Родион не выдержал мерзкой лжи и насмешки, матюкнулся и в сердцах спросил десятника:

— Мастер вставлять замки есть ли?

— Сами попробуем, атаман.

— Оно так. А ну, покажи-ко пищали!

— Ясачные сборщики разошлись по тайге, по горам, с ними-то и пищали. Без пищалей тут никак нельзя — тубинцы кругом озоруют. Поди собери их, пищали…

— Ох и хитер твой тятька, аж завидно! Отыгрывается, что лиса хвостом, — сказал атаман Трифону.

— И я горазд, — усмехнулся Трифон.

— И ты, залихват.

— Не тягайся с родителем, Родион Иваныч. Тятька учен, каждую буквицу знает куда поставить. Всю жизнь где прыжком, где бочком, где на карачках. А ты коня загнал без пользы.

— Пошто без пользы? Стал много разумней.

— Разве что.

— Конь отдохнет, и снова ехать можно.

— Не серчай, атаман Родион Иваныч, — поглядывая себе под ноги, виновато сказал десятник.