Читаем Did that hurt? полностью

Кристиан каждый день уходит по вечерам, как ушел и сейчас. Примерно на час, иногда чуть меньше, иногда побольше. Он ничего не объясняет мне, да и какое право я имею спрашивать? Я живу в его доме, регулярно не даю ему спать, вечно молчу и запрещаю прикасаться к себе, во всех смыслах. Он молодой, красивый и здоровый мужчина, которому нужен секс, нужна нормальная, сексуальная девушка, а не тридцатилетняя изуродованная дура, не дающая ему ни счастья, ни покоя. И с этим пора что-то делать, я не могу ломать его жизнь. Я очень хочу счастья для него.

А как уйти от человека, без которого ты не можешь жить? В понедельник Кристиан надел белую рубашку в тоненький волнистый узор — во вторник она на мне. Она пахнет им. И мне так спокойнее, хоть это и не этично, не гигиенично. Его вещи такие большие на моем худощавом теле… Он, даже его вещи — мой защитный кокон. Я уже три рубашки ему испортила пятнами, и не знаю, он не заметил, что я купила ему новые, или просто терпеливо молчит?

Мне очень тяжело, и я не могу это объяснить. Я чувствую себя отвратительной, никакой, опустошенной, не хочу, чтобы Кристиан касался меня, не хочу испортить его собой… Но при этом, до боли в груди, я так хочу оказаться в его объятиях. Так хочу снова поцеловать его. Хотя бы так же, как в аэропорту. Так хочу показать ему, что мне просто нужно время, но я буду, я буду в порядке, лишь нужно потерпеть.

Как раньше не будет ничего. Но хуже тоже не будет. Я восстановлюсь. В один прекрасный день я пойму, что не вспоминаю произошедшее каждую минуту, не вспоминаю это в таких ярких красках, не избегаю красного фломастера. Я обязательно буду счастлива.

— Привет, — поднимаю взгляд на Кристиана и он мило улыбается. — Я хотел поговорить с тобой. Это очень важно.

Откладываю фломастеры, жестом приглашая его присесть, и он опускается на стул напротив.

— Ана, я… О, черт. Даже и не знаю, как начать… Только выслушай меня, пожалуйста.

У него кто-то есть? Поэтому он уходит? Поэтому так нервничает?

Неужели я была права?

Киваю, делая этот непонятный жест, чтобы он продолжал, а у самой дрожат руки. Я хочу, я очень хочу, чтобы он был счастлив, но мой страх остаться одной еще больше. Я не готова.

Я так долго отталкивала его, первые месяца два — точно. Плакала при виде него, от ненависти к себе, что я порчу его жизнь, что я недостойна его. Врачи запрещали ему появляться в моей палате. Потом медленно стало легче. Когда поняла, что он игнорирует мои ежедневные, иногда и не единичные, визги и слезы, упорно продолжая быть моей опорой в жизни.

— Я очень люблю тебя, Анастейша, но…

Но.

Какое может быть «но» в признании в любви? Как он вообще может так говорить? Он видел меня?!

Сама не замечаю как всхлипываю, прячась в капюшон худи и закрывая лицо руками.

Нет. Нет-нет-нет-нет-нет.

— Как бы ты не мотала своей чудесной красивой головкой, это правда, и я не собираюсь сдаваться. Я не буду лгать, что это не сложно — не иметь возможности даже за руку тебя взять, когда ты рыдаешь от своих кошмаров. Но я с тобой, я действительно тебя люблю, и я не сдамся.

Со мной что-то не так. Говоря буквально, я не винила себя в том, что этот мудак порезал меня, как кусок мяса перед грилем, а потом изнасиловал. Психолог удивлялся. А потом понял, идиот, что ненависть к себе я испытываю, и еще какую, но связана она не с тем, что я сама виновата в собственной искалеченной жизни, а с тем, что мне стыдно перед Кристианом. И сколько бы не твердил этот индюк, что я не виновата ни в чем, а просто должна принять себя, как принял Кристиан, это не работает. Он любит меня, и я так же должна полюбить себя. А я не могу. Я должна была придумать что-то получше, чем сказать, что заболела. Он не должен был меня спасать, видеть такой, не должен был пострадать сам. И это только моя ошибка, моя большая вина. Я лишила его всего.