— Смотри же не балуйся, слушайся хозяев, мастеров почитай… И вы, голубчики, уж не оставьте сироту добрым словом или чем иным… Будьте заместо отца-матери!.. Прощенья просим! — отвесила она всем низкий поклон.

— Ладно, ладно уж не проси, не обидим! — ответили мастера, которым вдруг сделалось грустно, потому что на них пахнуло, благодаря этому прощанью, чем-то забытым, давно прошедшим.

Осафка ничего не сказал и даже не заплакал на прощанье с бабушкой, но в глазах его была такая гнетущая тоска, что Васька-«слезомойка», так же не больше года покинувший деревню, вспомнил всё былое и сделал плаксивую рожу.

— Подбери нюни-то! — прикрикнул на него заметивший это Носовик и, желая ободрить новичка, сказал ему. — Тут солдаты часто с музыкой ходят; а будешь стараться, так я тебя на пожар возьму…

Перед самым уходом старушки исчезнувший из мастерской куда-то Федька встретил её в сенях и тихонько проговорил:

— Ты, бабушка, как придёшь опять в город, колобушек нам деревенских принеси, а уж мы тут будем стараться показывать твоему-то внучку.

— Ишь ты какой ловкач! — прошептала ему вслед старушонка, сразу угадавшая натуру Федьки, и с сожалением про себя прибавила. — Мой-то такой не будет!

II

Первую ночь на новом месте Осафка долго не спал. В своих думах он шаг за шагом следовал за бабушкой в родную деревню. Вот, переночевав ночь на постоялом дворе, утром, чуть свет, бабушка отправляется в обратный путь. До Иванькова её довезёт тамошний их знакомый дядя Елизар, а оттуда до своего Поречья она поплетётся пешком вёрст десять. «Ну, слава Богу! — скажет она дяде Елизару, когда они выедут с постоялого двора. — Развязалась с мальчишкой-то!» И по дороге наверно зайдёт к тётке Агафье и тоже скажет с радостью: «Пристроила своего-то!» Да, с радостью. Им радость, а ему-то каково?! Ни тебе простора, ни речки, ни леса не видно… И мальчишки-то какие-то иные, чем в деревне… Правда, и там он туго сближался с товарищами, но всё-таки они ему понятнее, ближе, а эти учат его, как сучить «концы» из пряжи для дратвы…

«Мужиковское ли это дело, когда в деревне за пряжей только бабы сидят? Да и баба-то у хозяина, видно, злая-злая… Сам-то ещё ничего, хоть и в очках… — чередовались Осафкины мысли. — А Федька-то? Начёсанный… Ищобы-те! Сказывал — грамотный!.. А Васька — дурак. Парень с носом пожаром пужает, а глухой скулит всё жалобно-жалобно… Ищо мальчонка хозяйский прибегал сверху, на манер господского, тот совсем иной… Показывал, как нечистый в баночке прыгает, и дал жамок, сла-адкий!.. О-ох, только всё это мне неподходящая компания! То ли дело там, в деревне?! В лесу, к примеру… Войдёшь, — тихо-тихо так, вольготно, одни только пташки поют-заливаются… На поляне ли? Цветы всякие-разные, дух от них, пчёлки жужжат, а солнышко-то, что хозяйский самовар сияет!.. Здесь два раза в день чай дают с сахаром… У бабушки николи этого не было… Раз у старосты только попробовал… Там был хуже… Вылили из чайника в хлебальную чашку, я и хлебал его вместе с травой… А у нас-то река, купаться, рыбу удить можно… Васька сказывал, и здесь река… Поди не такая, как у нас, — городская? Нет, в деревне лучше. Здесь только и есть, что один чай с сахаром, а там тебе всё вольность, сам себе барин! А что сапоги, так это совсем плёвое дело! Можно в лаптях ходить, а летом, так и совсем босиком»… — окончательно порешил Осафка с преимуществами деревни над городом.

Раз приняв это решение, Осафка плохо привыкал к городу. Новая жизнь его потянулась вяло и скучно. Изо дня в день, с утра до вечера, одно и то же, та же ненужная, по его мнению, работа, те же стены… Разнообразие в жизнь мастерской вносили только заказчики и приходившие по каким-нибудь другим надобностям посторонние. Но Осафка интересовался из них единственно только одним. Это был маленький, худенький старикашка лет семидесяти, Иван Семёныч Виденеев, владелец крошечной стекольной лавочки, который каждый день приходил к Никите Гаврилычу с газетой «Свет» и читал её вслух, горячо интересуясь политикой вообще и трансваальскими военными действиями в частности. В торговых рядах, где была его лавочка, он до того всем надоедал своими политическими разговорами, что его никто не слушал, и без церемонии давали ему это понять. Единственным человеком, который его ещё терпел, а иногда и вступал с ним в спор, был именно кроткий и безобидный Никита Гаврилыч. По утрам стекольщик ходил около своей лавки и с лихорадочным нетерпением ожидал почтальона. Завидев его ещё издали, он стремглав бросался ему навстречу, призывно махая руками, выхватывал газету, надевал очки и с каким-то сладострастием развёртывал знакомый лист. Прочитав особенно интересовавший его отдел военных действий, Иван Семёныч тотчас же запирал свою лавочку и мелкой рысцой, путаясь ногами в длинном сюртуке, бежал через площадь к своему приятелю.