Читаем Диана де Пуатье полностью

Флорентийка, пользуясь случаем, угождала и расточала любезности могущественному министру, так между ними возникло подобие дружбы. Хитрый придворный, скрывающийся под грозным обликом опустошителя Прованса, прекрасно понимал, что у этой слишком приятной, слишком смешливой, чрезмерно начитанной юной особы нет никаких шансов завлечь Генриха, ее полную противоположность. По природе своей он стремился подчиняться женщине, а темперамент заставлял его искать любви, не имеющей никакого отношения к платоническому рыцарству.

По представлениям этой эпохи, решением этой проблемы должен был заняться фаворит принца. Этому фавориту, наставнику, то есть Монморанси, ничего не оставалось, как доверить это дело своей верной подруге, той, что могла бы обеспечить их дальнейшее могущество.

Была ли Диана готова, несмотря на огромную разницу в возрасте, стать любовницей своего Амадиса? Для ее характера больше подходила та роль, что она играла для второго сына короля, роль Эгерии, чье влияние постоянно поддерживалось и оплачивалось короной. Но когда герцог Орлеанский превратился в дофина, все изменилось. Будущий король стоил того, чтобы богиня спустилась из эмпирея, чтобы статуя ожила.

В то же время подобное возвышение таило в себе огромную опасность. Образцовая вдова, став в тридцать семь лет любовницей семнадцатилетнего юнца, рисковала стать мишенью для ярости завистников, подвергнуться граду шуток, насмешек, и, вероятно, унижению быть однажды покинутой. А каким позором для Дианы, происходящей из рода Пуатье, было сожительство с принцем, женатым на женщине более низкого происхождения, чем она сама!

Хотелось бы думать, что страсть молодого человека, его мольбы, его клятвы, его исступление смогли преодолеть такое количество препятствий; что Диана, сдавшись перед этим пламенным натиском, стала думать лишь о том, как сделать счастливым этого прекрасного растерянного атлета. Из ее писем Генриху, увы! нельзя извлечь абсолютно ничего, такова была воля этой сверхосторожной женщины. Поэтому ничто нам не мешает воображать себе трогательную историю. Но у нас есть множество причин для того, чтобы подвергнуть ее сомнению.

Волшебный пророческий дар Мишле не раз позволил ему правдиво рассказать о том, что впоследствии нашло подтверждение в документах, не известных в его время.⁶⁹ За неимением лучшего гида доверимся фантазеру и отправимся вслед за ним в Экуанский замок, одну из любимых резиденций Монморанси. В нем на всеобщее обозрение выставлялись роскошь, гуманистические взгляды и тайные интересы этого Януса, один лик которого выражал неумолимую суровость древних лет, а другой — блестящую, разнузданную развращенность этого века. Замок, достойный самого государя, Экуан изобиловал предметами искусства, различными породами мрамора, барельефами. Особой известностью пользовались витражи, те самые эротические витражи, «шокирующие и бесстыдные настолько, что заставили бы покраснеть Рабле».

Совершенно естественно, что главный распорядитель пригласил дофина и графиню де Брезе в этот проникнутый сладострастием дом, известный при дворе. И нет ничего удивительного в том, что юноша потерял голову, глядя на оконные витражи, на которых Амур осыпал Психею откровенными ласками.

К счастью, Диана забыла уничтожить прелестные стишки, которые она сочинила, дабы напомнить об этой сцене своему любовнику. Ни для кого не стало сюрпризом то, что она уступила принцу, но, по крайней мере, из этого стихотворения становится ясно, насколько обходителен он был с ней.

Генрих почувствовал себя не учеником умудренной опытом немолодой женщины, а завоевателем, которому победа далась нелегко. И отнюдь не напускной была скромность этой женщины, которая впервые переживала подобное приключение.

В это памятное утро Генрих почувствовал, как любовь преображает плотские услады, а Диана открыла для себя вкус, запах и неистовство молодого тела.

* * *