Читаем Девушка в зеркале полностью

До свидания, скоро увидимся, сказала она. Он рассеянно кивнул и быстро прижался губами к ее нежным пальцам. Ее кожа всегда была такой теплой, такой мягкой. Она быстро отдернула руку, чтобы не скомпрометировать его в присутствии коллеги, и ушла. Он вновь повернулся к знакомому, и они принялись обсуждать дело, долгие месяцы не дававшее им обоим покоя. Он слышал, как она еще раз крикнула ему «пока», но был так увлечен разговором, что не ответил. Она поймет. Они ведь еще увидятся. А потом он услышал шум. Страшный, ужасный звук, который ему не суждено забыть. Коллега схватил его за руку, так сильно, что он почувствовал, как ногти впиваются ему в кожу. И все понял. Но так и не смог оглянуться. Он не хотел, чтобы до скончания веков перед его глазами стояла эта кошмарная картина, потому что знал: каждый день он будет переживать этот ужас снова и снова. И во сне, и наяву. Каждый божий день.

Когда следующим утром Джудит пришла на работу, голова ее была низко опущена, лицо скрывала волна каштановых волос. Она не смела встретиться взглядом с изобретателем. Не поднимая глаз, прошла мимо него по коридору и направилась в кухню. Открыв дверь и увидев стол, она замерла. Он приготовил ей завтрак — впервые. Горячие сосиски, яйца, помидоры, черно-бе-лый пудинг, грибы. Посреди стола красовалась тарелка поджаристых тостов в окружении самых разных джемов и соусов. Он хотел предугадать любое ее желание.

Она покачнулась, и он бросился вперед, чтобы поддержать ее, но в этом не было необходимости: из-под длинного, слишком большого для нее пальто показалась маленькая ручка и крепко ухватилась за дверной косяк. Джудит повернулась к нему лицом, и тогда-то он все увидел. Ее левый глаз, под которым чернел синяк, так опух, что едва просматривался зрачок. Кожа вокруг глазницы цветом напоминала гнилой персик. Заметив выражение его лица, Джудит быстро отвернулась. Его заколотило от злости. Давненько он так не кипятился, не бурлил от злобы. Со времен Джудит. Его Джудит. А теперь эта Джудит. Тоже его, понял вдруг он и так сильно сжал трость, что у него побелели костяшки пальцев.

Ему так много хотелось ей сказать — и закричать, и потребовать, чтобы она рассказала, кто с ней так поступил. Его переполняли эмоции и вопросы, но с чего начать, что говорить? Ошибешься — и все, она тут же уйдет. Она казалась такой хрупкой, такой зыбкой. Как перышко — легчайший ветерок, и она в то же мгновение от него улетит.

Наконец старик немного успокоился. Бешеная ярость ушла, и его стала бить дрожь — реакция на произошедшее. Он прокашлялся, собираясь заговорить, но она его остановила — замахала рукой, словно регулировщик на перекрестке. Рукав пальто сполз, обнажив предплечье, и он увидел желто-черные, уродливые синяки, обвивавшие ее руку до локтя.

— Не надо, — твердо сказала она.

И он не стал.

Потому что знал: он не сможет.

Не сможет жить, потеряв ее.

— Ни о чем не спрашивайте, — продолжила она, — а я не буду спрашивать, зачем вы сделали все это… — Она махнула рукой в сторону накрытого стола.

Он смутился, но прекрасно ее понял. Кивнул, хотя она стояла к нему спиной, потому ее замечание не требовало никакой реакции.

Они сели за стол. Радостное возбуждение, охватившее его утром, испарилось без следа. Они ели в тишине. Она клевала, как птичка. Да и он ел без аппетита.

Пришло время первого посетителя — парня лет восемнадцати, которого, по его словам, презирал собственный отец. Он хотел создать себе новые воспоминания о том, как они с отцом проводят время, тогда, глядя на него, он бы не расстраивался, понимая, сколь многого лишился. Никакого драматизма и экзотики, никаких недостоверных разговоров — совершенно обычные воспоминания: отец на стадионе смотрит, как он играет в футбол; отец радуется, когда он забивает гол. Смеется над его шутками. Просто находится рядом. Внимательный. Неравнодушный.