Читаем Девушка в военном полностью

Фашист летел прямо надо мной. Я закрыл глаза. Боялся, что он увидит, что у меня открыты глаза. Только оставил маленькую щёлочку в одном глазу.

Фашист развернулся на одно крыло. Дал ещё одну очередь, снова промазал и улетел.

"Улетел, – сказал я. – Мазила".

Потом девушка потащила меня дальше. Когда она меня дотащила до железнодорожной станции, было уже темно. Мы ползли десять часов.

* * *

– Вот, брат, какие бывают девушки, – сказал Сухов. – Один раненый сфотографировал её для меня на память. И мы разъехались. Я – в тыл, она обратно на фронт.

Я взял фотографию и стал смотреть. И вдруг узнал в этой девушке в военном костюме мою маму: мамины глаза, мамин нос. Только мама была не такой, как сейчас, а совсем девчонкой.

– Это мама? – спросил я. – Это моя мама спасла вас?

– Вот именно, – ответил Сухов. – Твоя мама.

Тут вернулся папа и перебил наш разговор.

– Нина! Нина! – закричал папа из прихожей. Он любил, когда мама его встречала.

– Мамы нет дома, – сказал я.

– А где же она?

– Не знаю, ушла куда-то.

– Странно, – сказал папа. – Выходит, я зря торопился.

– А маму ждёт фронтовой товарищ, – сказал я.

Папа прошёл в комнату. Сухов тяжело поднялся ему навстречу. Они внимательно посмотрели друг на друга и пожали руки. Сели, помолчали.

– А товарищ Сухов рассказывал мне, как они с мамой были на фронте.

– Да? – Папа посмотрел на Сухова. – Жалко, Нины нет. Сейчас бы обедом накормила.

– Обед ерунда, – ответил Сухов. – А что Нины нет, жалко.

Разговор у папы с Суховым почему-то не получался. Сухов скоро поднялся и ушёл, пообещав зайти в другой раз.

* * *

– Ты будешь обедать? – спросил я папу. – Мама велела обедать, она придёт не скоро.

– Не буду я обедать без мамы, – рассердился папа. – Могла бы в воскресенье посидеть дома!

Я повернулся и ушёл в другую комнату. Минут через десять папа пришёл ко мне.

– Юрка, – голос у папы был виноватый, – как ты думаешь, куда пошла мама?

– Не знаю. Оделась по-праздничному и ушла. Может быть, в театр, сказал я, – или устраиваться на работу. Она давно говорила, что ей надоело сидеть дома и ухаживать за нами. Всё равно мы этого не ценим.

– Чепуха, – сказал папа. – Во-первых, в театре в это время спектаклей нет. А во-вторых, в воскресенье не устраиваются на работу. И потом, она бы меня предупредила.

– А вот и не предупредила, – ответил я.

После этого я взял со стола мамину фотографию, которую оставил Сухов, и стал на неё смотреть.

– Так-так, по-праздничному, – грустно повторил папа. – Что у тебя за фотография? – спросил он. – Да ведь это мама!

– Вот именно, мама. Это товарищ Сухов оставил. Мама его из-под бомбёжки вытащила.

– Сухова? Наша мама? – Папа пожал плечами. – Но ведь он в два раза выше мамы и в три раза тяжелее.

– Мне сам Сухов сказал. – И я повторил папе историю этой маминой фотографии.

– Да, Юрка, замечательная у нас мама. А мы с тобой этого не ценим.

– Я ценю, – сказал я. – Только иногда у меня так бывает…

– Выходит, я не ценю? – спросил папа.

– Нет, ты тоже ценишь, – сказал я. – Только у тебя тоже иногда бывает…

Папа походил по комнатам, несколько раз открывал входную дверь и прислушивался, не возвращается ли мама. Потом он снова взял фотографию, перевернул и прочёл вслух:

– "Дорогому сержанту медицинской службы в день её рождения. От однополчанина Андрея Сухова". Постой-постой, – сказал папа. – Какое сегодня число?

– Двадцать первое!

– Двадцать первое! День маминого рождения. Этого ещё не хватало! Папа схватился за голову. – Как же я забыл? А она, конечно, обиделась и ушла. И ты хорош – тоже забыл!

– Я две двойки получил. Она со мной не разговаривает.

– Хороший подарочек! Мы просто с тобой свиньи, – сказал папа. Знаешь что, сходи в магазин и купи маме торт.

Но по дороге в магазин, пробегая мимо нашего сквера, я увидал маму. Она сидела на скамейке под развесистой липой и разговаривала с какой-то старухой. Я сразу догадался, что мама никуда не уходила. Она просто обиделась на папу и на меня за свой день рождения и ушла.

Я прибежал домой и закричал:

– Папа, я видел маму! Она сидит в нашем сквере и разговаривает с незнакомой старухой.

– А ты не ошибся? – сказал папа. – Живо тащи бритву, я буду бриться. Достань мой новый костюм и вычисти ботинки. Как бы она не ушла, волновался папа.

– Конечно, – ответил я. – А ты сел бриться.

– Что же, по-твоему, я должен идти небритым? – Папа махнул рукой. Ничего ты не понимаешь.

Я тоже взял и надел новую куртку, которую мама не разрешала мне ещё носить.

– Юрка! – закричал папа. – Ты не видел, на улице цветы не продают?

– Не видел, – ответил я.

– Удивительно, – сказал папа, – ты никогда ничего не замечаешь.

Странно получается у папы: я нашёл маму и я же ничего не замечаю.

Наконец мы вышли. Папа зашагал так быстро, что мне пришлось бежать.

Так мы шли до самого сквера. Но, когда папа увидел маму, он сразу замедлил шаг.

– Ты знаешь, Юрка, – сказал папа, – я почему-то волнуюсь и чувствую себя виноватым.

– А чего волноваться, – ответил я. – Попросим у мамы прощения, и всё.

– Как у тебя всё просто. – Папа глубоко вздохнул, точно собирался поднять какую-то тяжесть, и сказал: – Ну, вперёд!