Но сердце все равно грызла тоска, что Вайолет не может полететь со мной. Нелогично, нечестно; ведь я самый счастливый идиот на свете, который по щелчку пальцев получил контракт. И все же в тот момент я был так близок к тому, чтобы все бросить и уехать с ней в Техас.

Когда я обнимал и целовал ее, передо мной открывалось совсем другое будущее.

Мы бы сняли квартиру. Я бы нашел работу, пока Вайолет училась.

Черт возьми, да даже две работы, чтобы содержать нас, и ей совсем бы не пришлось работать. Тогда она смогла бы сосредоточиться на учебе, а потом возвращаться домой и падать со мной в постель. Нас бы ждали долгие ленивые воскресенья в техасской жаре, между влажными от пота простынями. Я бы заставлял ее кончать так сильно, что ее крики заполняли всю квартиру, нашу и только нашу. Я мог бы по выходным играть в маленьких клубах и постепенно строить свою карьеру, а не нестись к самой стратосфере. Я никогда не хотел славы. Хотел, чтобы мама была в безопасности, а не в квартире с роем тараканов и без кондиционера. Мне нужна была хоть какая-то защита, а еще нужна Вайолет.

Часть меня чувствовала, что Вселенная играет со мной огромную шутку, бросая к ногам богатство, но забирая самое большое сокровище.

Я поцеловал ее и почувствовал соленый привкус слез.

– Миллер, – с отчаянием пробормотала Вайолет, запустив руку мне в волосы и прижавшись ко мне лбом. – Такое чувство, будто у меня вырывают половину сердца.

– Буду звонить тебе каждый день, – пообещал я. – И будем видеться при каждой возможности, хорошо? Выходные, каникулы, праздники. – Даже для меня слова прозвучали неуместными и бессмысленными. Я хотел ее навсегда, каждую минуту, в моих объятиях, в моей постели, в моей жизни.

Внутри нарастала боль от горечи грядущего расставания. И я боялся представить, насколько невыносимой она станет через месяц. Через три, через шесть.

– Хорошо, – ответила Вайолет, хотя в ее глазах я тоже прочел сомнение. И боль от затяжных отношений на расстоянии, когда мы только начали понимать, кто мы друг для друга.

Мы целовались, и она плакала, а я все больше рисковал опоздать на самолет. Но Вайолет никогда этого не допустит. Она взяла себя в руки и отвезла меня в аэропорт. На стоянке я в последний раз прижал ее к себе.

– Позвони мне, когда доберешься.

– Хорошо. – Я поцеловал ее в последний раз, полностью отдаваясь поцелую, ей, отчаянно пытаясь скрепить наш уговор, надеясь, что мы справимся.

А потом сотрудник полиции попросил нас заканчивать. Я отпустил Вайолет, и она направилась к своей машине.

– Вайолет, – позвал я охрипшим голосом. – Когда-нибудь ты станешь потрясающим врачом.

Она остановилась, встревоженная; от странного тона моего голоса и уверенности в словах на ее глазах вновь заблестели слезы. Я и сам с трудом понимал себя.

– Скоро увидимся, – твердо произнесла она, как будто пытаясь залатать проделанную мною дыру в нашей надежде. Вайолет поспешно села в машину и уехала.

Я ждал, глядя ей вслед, пока белый внедорожник не исчез в море других автомобилей. Пока наша разлука окончательно не вступила в свои права.

Часть IV

Ноябрь

Прошло уже много времени с тех пор, как я писала в этой старой штуковине, но отчаянные времена и все такое… Ладно, на самом деле я не в отчаянии. Мне просто одиноко. Отчаянно одиноко.

Миллер закончил свой дебютный альбом, и, конечно же, тот взлетел на вершины всех чартов. Не успел он осознать, что происходит, как его уже забрали на гастроли, выступать на разогреве у Эда Ширана. Я присутствовала на концерте в Остине два дня назад, и у меня до сих пор мурашки по коже, когда вспоминаю об этом. Миллер… у меня нет слов. Увидеть его на настоящей сцене с группой за спиной, перед тысячами фанатов просто невероятно. Это были фанаты Эда, но к концу первой песни Миллер завоевал их сердца. Должно быть, я выглядела как сумасшедшая, одержимая фанатка в первом ряду, которая выплакала все глаза еще до того, как он спел хотя бы слово. Это было волшебно. Он рожден для сцены.