Читаем Девочка в красном пальто полностью

Холл все тот же. Приглушенный зеленоватый свет, под зеркалом позолоченный столик с перекрещенными ножками, пухлые белые губы шелковых орхидей рядом с телефоном цвета авокадо. С этого телефона я обычно звонила Полу, заправляя прядку волос за ухо, улыбаясь в кругляшок трубки и поворачиваясь спиной к закрытой двери в гостиную, где, я знала, мама прислушивается изо всех сил. Я встретила его, когда мы с подругами ходили в поход. «Я так и знала, что нам не следовало тебя отпускать, так и знала». Охваченная страстью, я предпочла Пола университету в Эдинбурге или другому ВУЗу где-то на восточном побережье. Подразумевалось, что я должна учиться где-то там, а я, если честно, опасалась, что его любовь не выдержит моего пребывания в холодном шотландском городе в течение четырех лет.

Тот же самый запах у нижней площадки лестницы, раньше я его никак не определяла, даже, наверное, не замечала, но сейчас, после стольких лет отсутствия, легко разложила на составляющие – консервированные фрукты и полироль для мебели.

В гостиной мы с мамой расположились на чистейших, без единого пятнышка, серых бархатных креслах с зеленой бахромой на подушках. Обе сели не глубоко, на край. Мамины синие глаза осматривали меня с головы до ног, как будто она не могла до конца поверить, что я после стольких лет снова дома. Цвет ее глаз похож на папин просто до неприличия, и, когда я подросла, они подчас казались мне не столько мужем и женой, сколько братом и сестрой. Но ведь и у меня глаза такого же синего цвета. Упаковочные коробки стояли одна на другой возле стены. Они продавали свою виллу, а на вырученные деньги собирались купить квартиру в Лондоне и домик в Норфолке. Я была им очень благодарна за их поддержку и вот теперь приехала, в свою очередь, помочь с переездом.

– Как подвигаются дела? – спросила я.

– Прекрасно. Ты знаешь, сколько вещей накапливается с годами. Так странно встречаться с ними снова, рассматривать.

Потом мы молчим. Когда мы встречались в Норфолке, все было по-другому, там мы чувствовали себя легко друг с другом. Но мое возвращение в отчий дом после стольких лет отсутствия, казалось, раздуло какую-то еле тлевшую искру. В атмосфере ощущалось некоторое замешательство. Ведь в таких семьях, как наша, раздоры и скандалы исключены. Хотя, безусловно, бывало всякое – в том числе исчезновение дочерей. Как в любой другой семье.

Я заметила тележку с напитками и предложила, чтобы разрядить атмосферу:

– Может, выпьем за встречу?

Тележку явно приводили в движение только ради гостей, бутылки и бокалы выстроились шеренгами и сияли, отсвечивая зеленью оливкового ковра, который лежал на полу. Мама колебалась, и я сказала:

– Я не алкоголичка, ты же знаешь. Я просто хотела выпить для настроения.

Я покончила с вечерами, а то и с целыми днями, проведенными в парах виски, они остались в прошлом.

– Почему бы и нет?

Она сходила за льдом и подвезла тележку поближе к нам, а на ковре, где та стояла, остались четыре ямки. Толкая тележку, она слегка покачивала бедрами, изображая официантку, специально, чтобы рассмешить меня. И я действительно рассмеялась.

– У тебя до сих пор прекрасная фигура, – сказала я, потому что меня поразили ее стройные бедра в элегантных серых брюках.

– Спасибо, – ответила она, слегка покраснела и дотронулась рукой до ключицы.

Потом отвинчивание крышек, шипение, звон бокалов – на этот раз мама изображала учительницу химии, которая ставит эксперимент, и я снова рассмеялась. Мы пригубили, вдыхая запах можжевельника, и с бокалом в руке я стала бродить по комнате, рассматривая старых знакомцев: вот огромная китайская ваза – когда это на ней появилась трещина? Вот персидский ковер с узором золотисто-лососевого цвета. Что было новым для меня – так это скучный лондонский свет, падавший из окон.

Я подошла к коробкам, еще не запечатанным, и стала перебирать их содержимое – вот поваренные книги, чуть замасленные, потому что стояли на кухне, вот фигурки – лица проступают через упаковочный полиэтилен с пупырышками, вот медный отросток настенного бра торчит, как олений рог, а вот и мягкий бархат фотоальбома. Как будто мои пальцы именно его искали все это время, к нему прокладывали путь. Мягкое прикосновение обложки к моей коже, вынимаю альбом и листаю, пока не встречаю фотографию Кармел – черно-белую, перламутровую, крупным планом.

Я не видела раньше этой фотографии. Глаза Кармел, мягкий и лучистый взгляд, особый студийный свет. Ей тут лет одиннадцать-двенадцать, она постарше, чем была тогда…

В дверях появилась мама. Она выходила за льдом, но, увидев мое потрясенное лицо, мгновенно оказалась рядом со мной.

– Бет, дорогая, это же моя мама. Разве ты не помнишь – я говорила тебе, что Кармел с ней на одно лицо?

Я трясу головой.

– Дорогая, ты сама не своя. Присядь.

Я беру альбом с собой в кресло.

Мама делает еще один коктейль – на этот раз без спектакля – и протягивает мне влажный бокал.

– Я всегда считала, думала, что Кармел похожа на своего отца.