Читаем Девочка-Царцаха полностью

Ты, мой багша, три года меня учил. Каждый день сегодня я жизнь понимал лучше, чем вчера, и сильный и веселый становился. За это Нимгир тебе говорит тысячу ханджанав и всегда говорить его будет!

Я знаю, багша, тебе не нужен теперь Нимгир, и никогда он тебе нужен не был. Без Нимгира ты раньше жил и жить будешь хорошо. Не сердись, что я дальше скажу.

Нимгиру без тебя очень трудно будет жить. Когда я про это думал, на степь, на небо совсем не могу смотреть.

Этот час, когда ты в последний раз в школе вечером сидишь, я на Старый курган приехал. Здесь весной я тебе живой цветы нарвал, когда ты очень грустный был. А сейчас весь трава кругом кургана от солнца сгорел. И я сам, как этот Старый курган, кругом себя смотрю — и все вокруг меня как будто сгорел...

Не сердись, багша, Нимгир не может смотреть, когда ты утром уедешь из Сонринга...

Нимгир — сильный, ты сам часто так говорил. Нимгир будет сам себя немножко лечить. Потому не сердись, я не пришел к тебе сказать — прощай. Разве Нимгир виноват, что он совсем больной стал, когда узнал, что нельзя ему тебя больше никогда видеть.

Когда ты будешь этот письмо читать, Нимгир уже будет далеко. Менде сяахн. Ханджанав!

Нимгир.

Совсем забывал тебе сказать. Давно я твой карточка у харгункиновского багши отбирал. Тот карточка, который ты булг-айстинскому агроному дарил и написал «моему жениху». Не сердись, я его себе на память возьму».

— Боже мой!—сказала Клавдия, схватившись за голову.

А Нимгир в это время вошел в кабинет начальника улусной милиции.

— Здорово, что скажешь, Нимгир?

— Давай мне, пожалуйста, перевод на другой участок.

— Ты что? Белены объелся?—Начальник милиции за все три года ни разу не видел Нимгира в таком состоянии: глаза его лихорадочно блестели, лицо пылало.

— Уж не пьян ли?—спросил он и потянул Нимгира к себе за ремень.— А ну-ка, дыхни!

— Не пил я, начальник.

— Тогда больной. Что с тобой?

— Да... Шибко больной я сейчас. Голова кругом пошел, весь жизнь тоже кругом... Давай, пожалуйста, мне скорей перевод на другой участок!— Нимгир в изнеможении опустился на стул.

Начальник некоторое время внимательно смотрел на него, а потом позвал дежурного.

— Вот что: пошли там кого-нибудь на три дня в Сонринг вместо Лиджиева, да не задерживайся! А ты,— обратился он к Ним-гиру,— вставай, пойдем!— И он провел его в свободную комнату.

— Ложись, отдыхай. Потом поговорим.— И начальник принес свой плащ и положил Нимгиру под голову...

Когда Клавдия Сергеевна приоткрыла дверь комнаты, Нимгир спал, вытянувшись на скамье во весь рост. Она села рядом и взяла его голову обеими руками...

— Как ты думаешь, есть ли здесь, в Булг-Айсте, кто-нибудь, кто порадовался бы вместе с нами?—спросила Клавдия Сергеевна Нимгира, остановившись у мостика через ерик.

Нимгир ответил не сразу. Он рассматривал запись в своем паспорте, сделанную в загсе.

— «Клавдия Сергеевна Лиджиева»,— прочел он вслух и улыбнулся,—-Один раз весной, у тебя голова тогда болел, я одному человеку нечаянно сказал, что я тебя люблю. Он, наверное, сейчас еще здесь... Это тот ленинградский девочка, который любит всех слушать. Пойдем к нему и будем ему рассказывать сказка про наш будущий жизнь.

Нимгир не ошибся. Ксения была в неописуемом восторге. На ее зеленые глаза навернулись слезинки, когда она крикнула: «Правда?» — и бросилась обнимать обоих.

Старая бочка из сарая Эрле, которая до сих пор служила письменным столом Ксении, была превращена в стол свадебный. За отсутствием тарелок, на нем были разложены виноградные листья, а вместо рюмок были пробирки. Музыка тоже была: в открытое окно из соседнего пруда доносилось дружное кваканье...