Я петляю между прохожими. Ору: «Посторонись!» Меня осыпают руганью. В конце Зейлстрат я оборачиваюсь. Полицейский все-таки пустился в погоню. Ха! Я-то быстрее! Вывернув на Брауэрстрат, снова оглядываюсь. Он совсем рядом, метрах в шести! Да отцепись же! Скорее вперед. Я еще быстрее кручу педали. Нужно убраться отсюда. В переулки – в один, другой. Эйндрахтстрат. Ост-Индская улица. Еще какая-то. Подошвы ботинок слетают с педалей, я скольжу, едва не падаю, восстанавливаю равновесие и перестаю оборачиваться, чтобы не терять времени. Въезжаю в наш район. Нет, не туда! Поздно. Только не на Оликанстрат! Не подумав, я сворачиваю и въезжаю на Брауэрстрат. О боже, братья Петера! Играют с деревянной юлой. Хоть бы не обратили на меня внимания! Хоть бы промолчали! Вот уже бакалея Петерова отца! Дверь открыта, на пороге серая кошка. Прямо с велосипедом я влетаю внутрь, кошка отскакивает, переднее колесо утыкается в мешок картошки. Кошка выгибает спину и шипит.

– Можно я здесь спрячусь? – задыхаясь, кричу я.

Петер. Повезло!

– Велосипед…

Петер выпускает из рук какую-то коробку, бросается ко мне, хватает велосипед, неловко проталкивает его через магазин к черному ходу и исчезает с ним где-то во дворе. Наверное, отвел в сарай. Только теперь я замечаю бакалейщика: он неподвижно стоит за кассой. Сверлит меня мрачным взглядом.

– П-прошу прощения, – бормочу я, распуская косички, и протискиваюсь к нему за прилавок.

– Наглая до кончиков ногтей и сама не подозревает об этом, – говорит он, будто меня нет рядом.

Я хочу возразить, но он разворачивается и выходит из магазина вслед за Петером.

Я стою за прилавком, волосы распущены, ни жива ни мертва, а полицейский тем временем медленно ездит туда-сюда по улице. Кошка снова уселась на пороге и мяукает, будто хочет меня выдать. Полицейский внимательно озирается. Его взгляд неузнавающе скользит мимо. И вот он уезжает.

Я облегченно выдыхаю.

Петер возвращается и встает рядом со мной за прилавком.

– Папа остался сзади, на складе, – заметив, что я ищу бакалейщика взглядом, успокаивает он меня. Потом подбоченивается и наигранно строго спрашивает: – Так-так… Велосипеды, значит, воруем, да, Фредди?

Я смеюсь. Не могу ничего с собой поделать.

– Мне его подарили, – честно отвечаю я.

– Хорош подарочек! – Теперь тон у него уже не шутливый, а скорее циничный.

– Пф-ф! – Улыбка сползает с моего лица. – Сдавать евреев можно, с этим полиция не борется – даже наоборот. Зато кража велосипеда – всем преступлениям преступление!

– Да я ж не про то, – отзывается Петер. – За великом я пригляжу.

Он заглядывает мне в глаза и берет мои руки в свои. Берет мои руки в свои. По телу пробегают мурашки.

– Ты хоть осторожна? – спрашивает он.

– В смысле? – Мой голос звучит странно. Я нервно сглатываю. Мой Петер, так близко!

– Да ладно тебе!

– Я ничем таким не занимаюсь!

Петер выжидающе смотрит на меня.

– Ты мне не доверяешь? – спрашивает он.

Я отвожу глаза. Как бы я хотела все ему рассказать!

– Да разве в этом дело? – бормочу я. – Если ты ничего не знаешь, то и рассказать ничего не сможешь, даже под принуждением. Тебе, конечно, опасаться нечего, ведь я ничем таким не занимаюсь, так что и говорить не о чем. Но… в общем… вот так… – запинаюсь я. – Это ради твоей же безопасности.

Из его взгляда исчезает восхищение, которое мелькало в нем раньше.

– Отец говорит, лучше ни во что не лезть.

– Да, конечно, так войны и выигрывают! – Я вырываю руки и кричу: – Не делать выбора – это тоже выбор! Ты тоже за это?..

Петер качает головой.

– Нет, я с ним не согласен. Но ведь можно подождать и…

– Сколько ждать? – Я невольно отступаю назад.

– То, что ты делаешь, – безумно опасно. Ты нарываешься на неприятности. Зачем?

Я потрясена.

– Ты это всерьез?

– Разве такая работа – для девочек?!

– Точно так же думают и фрицы, – с усмешкой говорю я. – Как раз поэтому мы и можем многое сделать прямо у них под носом.

Тем временем кошка, мяукая, вьется у ног Петера. Он молчит.

– Нельзя же допустить, чтобы всех евреев отправили в трудовые лагеря! – горячо продолжаю я. – А это…

– А я-то что могу сделать? – Петер наклоняется и берет кошку на руки, ласково чешет за ухом.

– То же, что и я.

– Да что же? И какой от этого толк?

– Петер! – Я дотрагиваюсь до его руки. – Давай со мной!

– Если ты сиганешь в канал, я тоже должен за тобой прыгнуть?

Представляю себе эту картину. А что, было бы здорово! Захотели – поплавали вместе в канале. Но, выходит, Петер не такой, и взгляды у него старомодные. И все же достаточно мне на него взглянуть, как… я вздыхаю.

Слова у меня кончились. Все, чего я хочу, – быть ближе, прижаться к нему. Больше ничего. Но у Петера на руках кошка, и ласкает он ее, не меня. А я просто трусливо стою и молчу.

<p>12</p>

Франс кладет на мою раскрытую ладонь пистолет. Я изумленно разглядываю его. Держать оружие непривычно, страшно. Это просто вещь, уговариваю я себя, но, ей-же-ей, это не просто вещь! Я взвешиваю пистолет в руке. Он маленький и легкий. Коричневая деревянная рукоятка, черный металлический корпус.

– Маузер, калибр 6,35 миллиметра, – говорит Франс.