Читаем Девочка и мальчик полностью

Я шепчу что-то Майе, пытаясь поймать взгляды хирургов за защитными очками, прочесть что-то по сосредоточенности в их глазах. Могу ли я увидеть, что видят они? Если малыши умерли, увижу ли я это в их взглядах? А если живы, смогу ли я прочесть это в их глазах? Если они живы, какой будет теперь наша жизнь? Врачи предупредили нас о возможных последствиях таких ранних родов. Дети могут родиться с тяжелыми увечьями, у них может быть спастический церебральный паралич, серьезные нарушения мозговой деятельности, возможно, они никогда не научатся говорить, не смогут ходить.

– Не молчи, говори со мной, – просит Майя.

– Ты всегда была такой сильной, – шепчу я. – Когда я встретил тебя, я подумал, что ты очень сильная, и все, что ты рассказала мне про отца и последующие годы, потребовавшие от тебя таких усилий, все это сделало тебя сильной. Такой сильной, что я долгое время боялся, как бы ты не разочаровалась во мне, потому что я не такой.

– Я не чувствую себя сильной, – говорит она.

– Но ты сильная.

– Они достают первого, – сообщает медсестра.

Часы на стене. Без пяти десять.

– Ну вот, это происходит, – шепчу я Майе.

– Да, – говорит она.

Тишина.

– Близнец номер один, – говорит один из хирургов.

Тишина.

Взгляд хирурга направлен вниз, он что-то говорит ассистирующей медсестре, стоящей у него за спиной, она подает знак врачам у инкубаторов. В операционной полная тишина. Все ждут, не проронив ни звука. Хирург выпрямляется. Он держит в руках младенца.

Ни звука.

Ни звука.

Потом оно. Плач. Голос новорожденного, голос, который сам еще такой крохотный. Молодая акушерка забирает младенца из рук хирурга. Поверх зеленого занавеса я вижу крошечного малыша на руках у акушерки. Малюсенькие, сучащие в воздухе ручки и ножки, самый настоящий, полноценный малыш.

– Кажется, девочка, – говорит акушерка. – Да, девочка, у вас родилась дочка.

– У нас родилась дочка, – говорю я Майе.

– Тебе ее видно? Видно?

– Да, я ее видел, я видел ее ручонки.

– Она не умерла?

– Нет, она жива.

– А вот и ребенок номер два, – констатирует хирург.

Тут же раздается еще один тоненький крик.

– Мальчик, – говорит хирург.

Акушерка берет малыша.

– А еще у вас родился сынуля, – говорит она.

Медсестра, сидящая напротив меня, встает со своего места.

– Пойдемте к инкубаторам.

– Зашиваем, – говорит хирург у нас за спиной.

Инкубаторы стоят рядышком. Неонатологи и медсестры склонились над ними. Один из неонатологов машет мне рукой.

– Подходите же, это ваши дети, – ободряет он.

Я подхожу к инкубаторам.

– Поздравляю, – говорит неонатолог.

Он пожимает мне руку.

– Девочка и мальчик, лучше и быть не могло, – говорит он.

– Спасибо, – говорю я.

Я стою тут и вижу их, и что-то рвется в груди, так что мне не вдохнуть. Никогда, никогда прежде я не чувствовал себя таким привязанным к чему-то или кому-то, как я теперь привязан к этим двум малышам за стеклами инкубаторов.

Длинные ресницы моей дочери, черты ее лица, такие изящные и хрупкие, что-то уже выдает в них девочку, ее губы, пальчики, такие совершенные, с крошечными розовенькими ноготками. Сын немного крупнее, в чертах лица больше прямых линий, в нем присутствует сила. Он отказывается лежать спокойно. Медсестра заботливо с ним возится.

Я сам не понимаю, дышу ли я. Секунды проходят или часы. Совершенно новое для меня ощущение – я осознаю, что эти дети на самом деле существуют. Это притяжение, нечто очень отчетливо ощущаемое, нечто совсем, совсем ясное. Да, возможно, все дело в этой ясности. Которой прежде не было. И которая есть теперь. Осознание того, что это мои дети. Мальчик машет ручонками, я слышу издаваемые им звуки, его слабый протест. Он явно не хочет, чтобы медсестра его одевала.

22

Не видно, как она дышит. Кожа лица побледнела. На шее изгиб одного из локонов ее черных волос. Когда она была беременной, я часто ловил себя на мысли, что будет здорово, если дети унаследуют ее волосы.

В ней чувствуется необыкновенный покой, что-то от вечности, словно ей уже не суждено проснуться. Так спят статуи на крышке саркофага, в котором покоится королева.

Мне запретили ее будить. Операция – очень серьезное вмешательство в организм, она забрала у Майи много сил, и, чтобы поправиться, ей необходим покой. Ее умыли. На запястье надели браслет, на котором подписаны ее имя, возраст и группа крови.

Я сижу рядом с кроватью и жду, пока она проснется. Прямоугольники солнечного света на одеяле и на полу в смотровой. В одном из них моя тень, силуэт наклонившегося вперед человека.

Я встаю и подхожу к раковине, беру пластиковый стаканчик и подставляю его под струю воды. Ощущаю вес воды, возрастающую нестабильность тонких стенок стаканчика. Пью, у воды вкус холодного серебра, и в этот момент замечаю в коридоре женщину.

Это моя мама. Я знаю, что это она, но в женщине есть что-то, мешающее мне ее узнать. Я не могу связать фигуру за дверью с мамой, в женщине чувствуется пугливая настороженность косули, она колеблется. Смотрит на меня.

– Мама, – говорю я.