Читаем Девочка и мальчик полностью

Стрелки на часах. Прошло уже четверть часа. Медсестра ждет в лаборатории. Майя ждет. Майя, которой каждый вечер колют гормоны. Нет, конечно, уже поздно. Теперь уже так просто не выйдешь отсюда. Уйди я сейчас, и мне придется начинать поиски новой жизни, начинать их в одиночестве, а я совсем не хочу сейчас начинать сначала и не хочу причинять ей страдания. Это мой долг.

Майя.

Я думаю о ней, представляю ее рядом с собой, обнаженную, представляю себе ее тело, выражение лица, которое у нее появляется во время оргазма.

В первой комнатке лаборатории сидит медсестра, склонившись над белого цвета микроскопом. Я покашливаю. Медсестра отрывает взгляд от окуляра.

Я протягиваю ей контейнер, пытаюсь придать своим движениям непринужденный, естественный характер. Она берет его с сосредоточенным лицом, быстрым взглядом оценивает количество. Я не отвожу взгляд. Она проходит в следующую комнату и отдает контейнер лаборанту. Они о чем-то беседуют. Где-то там, в той комнате, яйцеклетка Майи.

Медсестра провожает меня из лаборатории в другое помещение. Там стоят термос и пластиковые стаканчики, на блюде выложены фрукты.

– Хотите чашку кофе? – спрашивает она.

Ее голос. Она совершенно не меняется в лице, независимо от того, что она делает, наливает кофе или берет у меня из рук контейнер со спермой.

– Нет, спасибо.

– Все идет как надо, – говорит она. – Майе ввели наркоз. Она в палате в другом конце коридора. Через какое-то время вы сможете ее проведать.

Она говорит, что после наркоза к Майе не сразу вернутся ясные реакции на происходящее, моя задача проследить за ней. Она объясняет, что врач решил оплодотворить две яйцеклетки. Через несколько дней их введут в матку Майи.

Майя сейчас где-то в палате, без сознания. Ночью в чашке Петри происходит первое клеточное деление эмбриона. Единица делится на две части, на четыре, на восемь. Жизнь. Прошлое. Настоящее.

Я чувствую, что мне надо сглотнуть, голосовые связки затвердели и причиняют боль. Медсестра замечает, как напряглись мышцы моего подбородка, замолкает и улыбается мне.

– Нет причины беспокоиться. Все идет как надо.

13

Над площадью сгустились сумерки, когда я возвращаюсь вечером из офиса. В окне ресторана видно, как на столиках горят масляные лампы. Если смотреть снаружи, это напоминает сцену театра, посетители играют отведенную им роль, наклоняются над тарелками, режут мясо ножом, подносят бокалы с вином к губам.

У стены стоит Николо и наблюдает за малейшим движением каждого посетителя. За одним из столиков он замечает небольшую заминку: мужчина допивает вино и хочет расплатиться. Незаметным кивком головы Николо посылает к нему официанта, чтобы избавить клиента от неловкой необходимости его подзывать. Николо прекрасно играет роль, которую прежде играл его отец.

Небо налилось тяжестью, позже вечером или ночью пойдет дождь, поэтому, прежде чем подняться домой, я укрываю мотоцикл брезентом. На лестничной площадке горит свет, дверь, ведущая вниз, в ресторан, открыта. Из кухни долетают звуки, бряцание сковородок на конфорках, крики персонала, официанты, в спешке требующие еще не готовых блюд, и совсем в отдалении, когда открывается дверь в зал ресторана, доносится гул голосов, какофония разговоров, стук ножей и вилок о тарелки.

Пару секунд я раздумываю, не зайти ли в ресторан перекусить. Я ничего не ел почти с самого утра, но во мне умерло само чувство голода, тело ничего не хочет, у него никаких желаний, кроме стремления оказаться во мраке квартиры.

Когда я прохожу мимо квартиры Николо и Юлии, свет на лестнице гаснет. Я продолжаю подниматься на свою площадку в полумраке. Отсвет уличных фонарей падает в окно, словно туманом обрамляя репродукции на стене. В этом неясном свете я угадываю глаза Сатурна, мне мерещится, как они вытаращены, я вижу спутанные космы, руку сына в окровавленной пасти, мрак, из которого вырастает Сатурн. Репродукция теперь, при слабом свете, выглядит еще более жуткой, в ней больше несчастья. Как же он одинок! Никто не может равняться в одиночестве с Сатурном, пожирающим своих детей.

Снизу из кухни доносятся шум падения какой-то тары на плитки пола, чьи-то крики, смех. Фонарь отбрасывает на стену мою тень. Я поднимаюсь по лестнице, открываю дверь и вхожу в квартиру.

Майя ушла, оставив повсюду включенный свет, она никогда не гасит его, откуда бы ни уходила. Я обхожу гостиную и выключаю лампы одну за другой. Я не решаюсь снять верхнюю одежду, сажусь в кресло перед застекленным видом на сад и смотрю на соседние дома и сбросившие с себя покровы деревья.

Я долго сижу в полумраке, положив руки на подлокотники, и размышляю о той жизни, росток которой пробивается сейчас в животе у Майи, вспоминаю день, когда медсестра в клинике сообщила нам, что Майя беременна. Свершилось. Майя расплакалась. Я сидел рядом. Сказал, что это замечательно. Просто замечательно. Я повторил это слово несколько раз.