Белый дым поднялся над Ватиканом через несколько дней, но братия Святой Анастасии пробыла в Риме в общей сложности пару недель; все это время Патриция и Пеппино каждую перемену проводили вместе. Они не сидели рядом, потому что это было запрещено, зато гуляли и разговаривали каждый день по два часа после обеда. Пеппино рассказывал ей, как работал мальчиком на побегушках в Палате труда. Патриция описывала ему харчевню и дворик, где ее мать шила, сестра ныла, дядя Фернандо курил, а бабушка точила ножи. Пеппино одолжил ей «Капитал», и Патриция умудрилась спрятать его под матрасом, а потом читала по ночам при луне, светившей через железные прутья закрытого окна. Но все равно не была убеждена в том, что революция – это хорошо.

– Да что ты такое говоришь? Революция избавит нас от голода, несправедливости, войны, – настаивал Пеппино.

– А что, разве революция – это не война?

– Это война, но только для определенных людей.

– Если для определенных людей, то это хуже, чем война.

Их споры прерывал только звон трехчасового колокола, возвещавший окончание перемены во всем пансионе: Пеппино шел в здание справа, где без труда смешивался с семинаристами последнего года обучения, Патриция же возвращалась через железную дверь слева, отделявшую пансион для девочек от внешнего мира.

Дядя Донато, в отличие от своих братьев и сестер во Христе, обратил внимание на эту парочку; но, поскольку никто из двоих не стремился попасть в беду, поскольку настроение у Патриции улучшилось, да и оценки Пеппино стали получше, у Донато не хватило духу вмешаться. Зато он не был удивлен, когда 21 июня 1963 года, в день избрания папы Павла VI, Пеппино пришел к нему и сказал, что передумал и больше не хочет ехать во Францию.

– А как же народная революция? – спросил его Донато.

– Народу не нужны невежды.

Так Пеппино остался в Санта-Анастасии.

В школе-пансионе для девочек уже не только Богачки, но и все воспитанницы называли Патрицию подружкой коммуниста. Но ей было все равно. Слыша, как о ней говорят за спиной, она старалась не обращать внимания на сплетниц, как поступала дома, когда отец начинал придираться. Пусть болтают что угодно; с Пеппино куда интереснее, чем с дурочками-пансионерками.

<p>10</p><p>Чудовища в Сан-Ремо</p>

В январе 1964 года, когда Патриция готовилась встречать в пансионе свою сестру Лавинию, Сельма забеременела.

Ей было уже тридцать три года, и женщины, которых приводила Роза, твердили, что она старая.

– Ваша дочь уже старая, слишком старая, чтобы иметь детишек.

И Патриции казалось, будто мать убедила саму себя, что она действительно слишком стара для всего, и потому решила сидеть в кресле и ничего не делать. Лавиния так и не приехала в пансион, потому что дома требовалась молодая женщина, которая будет помогать Розе и выполнять все обязанности Сельмы – например, мыть посуду у ручья и чистить бугристый плиточный пол. Странно было приходить на задний двор и не слышать даже привычного звука швейной машинки.

– Ты не волнуйся, – сказал дядя Фернандо. – Твоя мама всегда странно себя ведет, когда ждет девочку. Когда ждали тебя, она тоже была такой.

– А почему вы все уверены, что родится девочка? – спросила Патриция.

Однажды зимним утром Санти выскочил на мороз в кальсонах и овчинном тулупе и прибежал к Розе, которая всегда просыпалась раньше всех в харчевне.

– Мне приснилась моя дочь. Она говорила, чтобы я убирался отсюда куда глаза глядят. Мне снилось, как она играет в куклы на городской мостовой.

Роза, которая никогда не прислушивалась к тому, что болтает Санти Маравилья, и, откровенно говоря, всегда считала его полудурком, на этот раз слушала очень внимательно. Она сказала ему держать эти мысли при себе и не делиться ими ни с кем, кроме семьи. Но каким-то образом пошли слухи, и скоро вся деревня знала, что в животе у Сельмы растет девочка, которая ненавидит ее дом.

Патриция не была суеверной, но шли месяцы, она приезжала домой из пансиона, и ей приходилось признать, что творится очень много странностей. Внешность Сельмы преображалась день ото дня. Рос только живот, а плечи горбились, ноги тощали, зад усыхал, щеки вваливались – кожа да кости. Вся Сельма худела, уменьшалась и скрючивалась. Под глазами залегли некрасивые черные тени, и сами глаза так сильно запали, что даже не было видно, что они голубого цвета. Нос стал узким, как вязальный крючок, а волосы – тонкими и клочковатыми. Патриция никогда не видела свою мать такой уродливой. Однажды она была в своей комнате, когда в дом пришли женщины, и испугалась, услышав их разговоры.

– Дурная родится девчонка, – твердили они. – Уже сейчас крадет то, что есть красивого в матери.