Сельма побледнела.

– Что? Каждый месяц?

Нандо и Донато легли спать в подавленном настроении, уверенные, что сделали что-то не так. А Сельма со страхом думала о том, сколько еще крови ей предстоит потерять.

Лежа на подушке, которая все еще пахла так же, как волосы Сельмы, Роза думала, что, возможно, не так уж все и плохо, раз она воспитала троих детей, которые понятия не имеют, что такое кровь. Это означало, если уж на то пошло, что в жизни они редко имели с ней дело.

<p>Сельма</p>

<p>4</p><p>Никакой помады</p>

Сельма не знала, закончилась ли война в этот вечер, в предыдущий или в другой. Но в деревне задумали устроить праздник на площади перед ратушей, и мэр с приходским священником решили, что о еде позаботится Роза.

– Что захотите приготовить, то и будет, – сказал мэр Томмазо Серрано. – Что вы хотите, донна Роза? Никаких особых изысков. Понимаете, на площади будет музыка, мы пригласим оркестр из Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере. Украсим все цветными лентами. А вам останется только приготовить несколько блюд, чтобы люди могли перекусить.

Увидев, что в харчевне есть скамейки и столы, мэр добавил, что если Роза позволит ими воспользоваться, то окажет ему услугу. И не только ему, но и всем добрым жителям Сан-Ремо. В конце концов, ее так радушно приняли тут много лет назад, а ведь она была совсем чужачкой.

Приходской священник Луиджи добавил, что в такие моменты каждый должен внести свою лепту.

– Господь тоже поможет: церковь Сан-Ремо украсит площадь свечами и цветами.

Сельме хватило одного взгляда на руки матери, спрятанные в складках юбки, – кулаки сжаты, костяшки побелели, – чтобы понять, что еще немного, и Роза крикнет мэру с приходским священником катиться к черту, устроит тарарам, который запомнится на годы. Взрыва не произошло лишь потому, что вмешался Фернандо и сказал, что они сперва обсудят все в кругу семьи, чтобы понять, можно ли это устроить.

Когда за мэром и священником закрылись двери харчевни, мать дала волю ярости.

– Совсем сбрендили! Рвешь жилы за эту грязную деревню, а они мне – мне! – говорят, что я чужачка! Те самые, кто – Господи прости – уморил бы голодом всех нас, несчастных, дай им только волю. А теперь? Нет бы отплатить мне за то, что я помогла всем выжить. Еще и ужин им подавай. Они что думают, у меня тут приют для бедняков, как в монастыре Святой Анастасии? Тех припасов, что уйдут на этот пир, нам хватило бы на два месяца.

Фернандо с протяжным вздохом опустился на свое место во главе стола.

– Мама, они попросили тебя в знак уважения.

Когда вернулся Донато – он развозил почту по четырем деревням, – Сельма в красках объяснила ему, что происходит.

– Мама говорит, что не хочет готовить, потому что накормить всех слишком дорого и потому что нечего праздновать конец войны.

– Мама права. Нахлебники и голодранцы, вот они кто, только и всего, – заключил Донато. – И что там праздновать? Кто был фашистом, тот фашистом и остался.

Нандо горько рассмеялся.

– Чушь несусветная. В деревне никогда не было фашистов.

– Были, были, – огрызнулась Роза. – Они попрятали черные рубашки в ящики с нижним бельем, но как только наступит подходящее время, сам увидишь – вмиг достанут.

Стоя перед кастрюлей, Сельма принимала от Розы тарелки с пастой и смотрела то на братьев, то на мать, надеясь хоть что-то понять.

– Разве всех фашистов не убили на войне?

– Разве что самых никчемных, – ответила ей Роза. – Большие шишки на войну не ходят, только простые люди. – Она возбужденно размахивала половником. – Эта война забрала у меня Бастьяно. Я не хочу никаких праздников в ее честь, пусть она и закончилась, а вы о ней даже не заикайтесь, не то, Богом клянусь, я за себя не отвечаю!

– Ладно, хватит уже бодягу разводить. – Нерв на щеке у Фернандо, который дергался каждый раз, когда он пытался сдержаться, затрепетал, словно травинка на ветру. – Меня тошнит от этих разговоров. Сейчас поедим, а завтра поговорим. Хорошо?

На следующий день после обеда, вернувшись с урока вышивания, Сельма застала в харчевне мэра и приходского священника. Когда те ушли, Роза вышла и стала вытряхивать скатерть, на которой всегда месила хлеб. Рукава у нее были засучены, локти побелели, фартук был припорошен мукой. Сквозь полупрозрачное облако, повисшее в воздухе, пробился раздраженный голос:

– Когда я была девчонкой, не могла даже из дома выйти. А теперь они требуют, чтоб я веселилась, хоть у меня к этому душа не лежит. Когда ж мне позволят делать то, чего мне на самом деле хочется?

В конце концов Фернандо победил.

Сельма ждала брата под глицинией, и наконец он вышел, вытирая со лба испарину – Роза пекла хлеб, в харчевне было жарко – и улыбаясь от уха до уха.

– Праздник будет. Ты рада?

– А я-то могу прийти на этот праздник?

– Почему же нет? Маму мы убедили. Теперь сама решай, приходить или не приходить.