Мысленно она обустраивала для Себастьяно Кваранты могилу, усыпанную цветами и душистыми травами. Она проклинала войну, мужчин, Бога, отцов. До рассвета разговаривала с мужем, провожая его на тот свет. Говорила, что если бы могла, то с радостью провела бы остаток дней рядом с ним на больничной койке, но сейчас ей нельзя думать ни о чем другом, кроме как о жизнях, о которых она должна заботиться, – Себастьяно пришла бы в голову та же мысль; и о том, как она обрадовалась бы, если бы могла поменяться с ним местами, потому что Кваранта не должен был сгнить заживо на этой раскладушке. Ему, который всегда жил послезавтрашним днем и никогда не возвращался мыслями к прошлому, придется ждать ее в другом месте – там, где они рано или поздно увидятся вновь и где Роза попросит у него прощения за то, что ей пришлось сделать в тот день, когда она не сумела его спасти. Тогда Роза приготовит ему суп из бобов с кусочками сала, а потом они займутся любовью, как в юности, и будут смотреть друг на друга так, как смотрели в первую ночь, которую провели вместе на телеге перед церковью Святого Иеронима, прежде чем стать мужем и женой; или так, как смотрели каждую ночь совместной жизни, не будя своими вздохами детей в соседней комнате.

Когда взошло солнце, на прикроватной тумбочке Розы, в единственной имевшейся у нее рамке, огромной, как напрестольное Евангелие, стоял снимок Себастьяно Кваранты, сделанный фотографом Франкавиллой после мессы, на которой тот щеголял в шерстяном костюме, сшитом по заказу Розы. Себастьяно навсегда останется в памяти людей человеком с черными лошадиными глазами и улыбкой во весь рот. А фотография Бастьяно будет сопровождать Розу во всех переездах, и любовь к нему станет самым сильным чувством в ее жизни. Сильнее, чем гордость, с которой она говорила о нем, будто он был единственным мужчиной, когда-либо существовавшим на земле; сильнее, чем гнев на то, что она стала жертвой несправедливости, продлившейся всю ее жизнь.

Потом, много лет спустя, на исходе ее дней, Себастьяно Кваранта придет за ней в комнату с большими окнами и развевающимися на ветру занавесками. Его лицо, меланхоличное и спокойное, прогонит прочь все ее невзгоды. Его руки, на которых все пальцы окажутся целы, унесут ее в место, которого она не знает, но где ей точно будет лучше. Потому что так было всегда.

Однако до тех пор не проходило дня, чтобы Роза не произнесла имя Себастьяно Кваранты как проклятие, суля вечные муки тем, кто без спросу отобрал у нее мужа. И окружающие не решались упоминать его при ней. Роза никому не рассказывала о своей поездке в госпиталь Сан-Квирино.

<p>3</p><p>Чужая кровь</p>

Роза говорила, что мальчики рождаются потому, что они нужны мужчинам. И каждый раз, когда она это говорила, Фернандо и Донато дулись как мыши на крупу. Тогда Роза крепко прижимала их к своим костлявым бокам и бормотала, что ей с ними повезло.

Фернандо в свои восемнадцать был крупным и полным, но таким добродушным, что жалел даже фрукты, гниющие у подножия деревьев; мать говорила, что он, как и Себастьяно Кваранта, появился на свет, чтобы растить собственных детей. Его брату Донато пришлось с ранних лет научиться самому заботиться о себе. Когда он был еще малышом, Роза не могла подолгу находиться рядом, так сильно ее выматывала работа в харчевне, а в один прекрасный день она взглянула на младшего сына и увидела перед собой юношу с острыми локтями и коленками, с орлиным носом, как у отца. С этого момента она начала любить его по-настоящему. А Себастьяно Кваранте так и не довелось нарадоваться на дочку. Он не просил Сельму принести ему тапочки, не слышал, как она называет его папочкой, не искал для нее мужа по всем четырем деревням.

– У тебя был самый лучший отец, – всегда говорила ей Роза.

Главным образом тогда, когда Сельма помогала заправлять постель и рассматривала фотографию Себастьяно Кваранты, стоявшую на тумбочке. Она была мало похожа на отца и, возможно, со временем забыла бы его, если бы не эта фотография и не Роза, которая постоянно упоминала имя Себастьяно рядом с именем Господа. Посетители, заглядывавшие в харчевню выпить и поесть, называли Сельму дочерью донны Розы, а мальчиков – Нандо и Донато – сыновьями дяди Бастьяно, что сгинул на войне. Впрочем, в присутствии Розы о войне лучше было не заикаться.

Теперь, когда она осталась одна, ей приходилось тратить много времени на беседы по душам с посетителями; будь Бастьяно рядом, никто бы не посмел проявить к ней неуважение. Однако Роза не могла позволить себе роскошь терять гостей. Каждый, кто приходил в харчевню поесть, означал кусок хлеба для ее детей и для нее самой. И только ей было решать, когда лучше ответить на оскорбления, а когда отступить, смириться и смолчать.

– Хотите еще супа?