Читаем Девять рассказов полностью

Едва закончив образцы, я отослал их месье Ёсёто вместе с полудюжиной моих нерекламных картин, привезенных с собой из Франции. Кроме того, я приложил к ним весьма, как мне казалось, небрежную, но очень человечную записку о том, как я – буквально в двух словах – без всякой помощи, терпя всевозможные лишения в лучших романтических традициях, достиг холодных, белых и безлюдных вершин своей профессии.

Следующие несколько дней прошли в напряженном ожидании, но не успела кончиться неделя, как пришло письмо от месье Ёсёто, подтверждающее, что я принят на должность преподавателя в Les Amis Des Vieux Maitres. Письмо было написано по-английски, хотя я писал ему по-французски. (Позже я выясню, что месье Ёсёто, владевший французским, но не английским, поручил, по какой-то причине, написание письма мадам Ёсёто, владевшей английским на базовом уровне.) Месье Ёсёто говорил, что летняя сессия, вероятно, будет самой загруженной сессией за весь год и начнется 24 июня. Таким образом, отмечал он, у меня имелось почти пять недель, чтобы уладить свои дела. Он выражал мне безграничное сочувствие в связи с моими недавними эмоциональными и финансовыми потрясениями. И надеялся, что я смогу явиться в Les Amis Des Vieux Maitres в воскресенье, 23 июня, чтобы узнать о своих обязанностях и завести «крепкую дружбу» с другими преподавателями (кои, как я выясню позже, числом два, являли собой месье и мадам Ёсёто). Он глубоко сожалел, что устав школы не позволяет оплачивать дорожные расходы новым преподавателям. Начальная зарплата составляла двадцать восемь долларов в неделю, что было, как сознавал месье Ёсёто, не такой уж большой суммой, но поскольку к ней прилагался кров и питательная пища, и поскольку во мне ощущался дух подлинного призвания, он надеялся, что такое положение вещей меня не отвратит. Моей телеграммы о формальном согласии он ожидал с нетерпением, а моего прибытия – с приятственным настроем [Для редактора: здесь чувствуется необычный подбор слов – нужно это передать], оставаясь моим искренним новым другом и нанимателем, И. Ёсёто, бывшим преподавателем Императорской академии изящных искусств Токио.

Не прошло и пяти минут, как я отправил телеграмму о формальном согласии. Как ни странно, но из-за возбуждения, а может, от чувства вины, что я телеграфирую с телефона Бобби, я намеренно налег на свою прозу и урезал послание до десяти слов.

Тем вечером, встретившись, как обычно, с Бобби за обедом в семь часов в Овальном зале, я был недоволен, увидев, что он привел гостью. Я ни словом не обмолвился о недавних чрезвычайных событиях, а мне до смерти хотелось поведать ему эту последнюю новость – огорошить его – без посторонних. Гостья была очень привлекательной молодой леди, получившей развод всего за несколько месяцев до того, и Бобби с ней часто встречался, так что и мне случалось видеться с ней. Она была, в целом, очаровательной особой, а ее навязчивое желание подружиться со мной, эти мягкие попытки убедить меня снять доспехи или хотя бы шлем я трактовал как завуалированное приглашение к ней в постель, когда я соизволю – то есть, как только Бобби, явно слишком старый для нее, ей наскучит. Весь обед я держался с враждебной лаконичностью. Наконец, когда мы потягивали кофе, я вкратце изложил свои новые планы на лето. Выслушав меня, Бобби задал мне пару весьма дельных вопросов. Я ответил на них небрежно, в двух словах, чувствуя себя безукоризненным кронпринцем положения.

– О, это так волнительно! – сказала гостья Бобби и стала ждать с игривым видом, когда я передам ей под столом свой монреальский адрес.

– Я думал, ты поедешь со мной на Род-Айленд, – сказал Бобби.

– О, дорогой, не будь таким ужасным занудой, – сказала ему миссис Икс.

– Я не зануда, но мне бы хотелось узнать об этом побольше, – сказал Бобби. Но мне показалось, что я так и вижу по его манере, как он мысленно обменивает два места в купе на одну нижнюю койку в поезде до Род-Айленда.

– Кажется, это самая милая, самая лестная вещь, какую я только слышала в жизни, – сказала мне тепло миссис Икс. И глаза ее порочно сверкнули.

В то воскресенье, когда я сошел на платформу Уиндзор-стейшн в Монреале, на мне был двубортный бежевый габардиновый костюм (о котором я был чертовски высокого мнения), темно-синяя фланелевая рубашка, солидный желтый хлопковый галстук, коричнево-белые туфли, шляпа-панама (принадлежавшая Бобби и слишком тесная для меня) и трехнедельные каштановые усы. Mеня встречал месье Ёсёто. Это был маленький человечек, не выше пяти футов, одетый в довольно грязный льняной костюм, черные туфли и черную фетровую шляпу с загнутыми кверху полями. Он не улыбнулся и, насколько я помню, ничего не сказал мне, когда мы пожали руки. Выражение его лица – определение для него подсказали мне французские издания книжек Сакса Ромера о Фу Манчжу[52] – было inscrutable[53]. Я почему-то улыбался до ушей. Я не только не мог убрать улыбку, но даже убавить.