Читаем Детство Ромашки полностью

В это же время он начал писать. Писал очерки для газеты, статьи, зарисовки. Писал не потому, что хотел стать журналистом или писателем. Писал потому, что время и его партийная работа требовали этого. Он сражался за революцию, сражался за утверждение Советской власти, работал на ответственных и очень трудных в то время партийных постах, учился и снова работал... Казалось, и думать некогда было о литературе*

Но истинный талант рано или поздно заявляет о себе. В 1928 году, когда его избрали секретарем райкома партии Усть-Медведицкого района, Виктор Иванович встретил нашего большого писателя—Александра Серафимовича Серафимовича. Под его влиянием Петров написал свой первый рассказ. И с этого времени начался его писательский путь.

Виктор Иванович Петров написал за свою жизнь немало повестей, рассказов и очерков. Его роман «Борьба» очень хвалил А. Серафимович.

В нынешние годы, когда уже сложился его стиль, когда в полную меру красоты зазвучал в его книгах сочный, образный русский язык, Виктор Иванович Петров стал писать книги для детей.

В этом году Виктору Ивановичу исполняется семьдесят лет. И мы ждем от писателя еще многих ярких и правдивых книг.

Я уверена, что вы, юные читатели, не отрываясь прочтете эту тетралогию и потом еще долго-долго будете с сердечным волнением вспоминать героев этой книги и слышать их живые, звонкие голоса.

Л. Воронкова

1

Днем мы с дедом Агафоном бродим по пыльному берегу Балаковского затона или идем на Волгу. У него через плечо на лямке крапивный мешок. В нем легонький плотницкий топор с отполированным топорищем и пила-ножовка. У меня сумка из холстины. В ней две мочальные чалки, а в руках палка с острым крючком на конце. Мы собираем плавник. Бревна и тяжелые плахи обходим. Не по силам нам... Дед стар, а я мал. Наше дело — щепа, обрезки и обломки досок... Наберем, высушим на солнышке и несем на базар. Продадим, на вырученные деньги купим хлеба, вареной печенки, рубца и направляемся домой.

Вымыв лицо и руки, мы садимся за стол. Едим не торопясь. Затем выходим на улицу и располагаемся возле нашей хибарки на завалинке. Усталые, мы молча любуемся пламенеющим на закате волжским простором, а затем дед задумчиво произносит:

—Сгас денек-то, будто его и не было. Эх, жизнь, жизнь!..— Он тяжко вздыхает и, помолчав, обращается ко мне: — Что ж, Ромаша, пойдем еще хлебушка пожуем да и спать.

Иногда я засыпаю, сидя на завалинке. Тогда дед приподнимает меня, поддерживая ведет в хибарку, помогает взобраться на полати и, укрывая зипуном, ласково приговаривает:

—К вечеру умаешься, к утру расправишься. Детская косточка гудит к силе, стариковская — к могиле. Сон богатыря и с ног валит и на ноги ставит. Во сне человек растет и духом и телом. Себя и горе забывает, пухом летает, с месяцем да звездами в прятки играет.

Будила меня мать. Она появлялась в хибарке ранним утром, нарядная, веселая и крикливая:

—Здравствуйте! Вот и я пришла!

Дед молча окидывал ее с ног до головы суровым взглядом и, отвернувшись, крестился на большую темную икону:

Слава тебе, господи, слава тебе...

Не молись, тятяня! Не поможет. Бог-то бог, да сам не будь плох!..

Весело смеясь, она взмахивала рукой на икону и провор

но принималась снимать с себя широкое, с черным стеклярусом на груди и рукавах бордовое платье. Потом сбрасывала с ног остроносые туфли, швыряла деду зеленую с розовым бантом сумочку и взбиралась ко мне па полати.

— Здравствуй, сынок,— торопливо говорила она, пряча, глаза в темные, густые ресницы, совала мне пряник или конфетку, целовала в маковку и, ткнувшись лицом в подушку, тут же засыпала.

Так было каждое утро. А однажды я сам проснулся, глянул с полатей и удивился. Дед, с всклоченными седыми волосами, неуклюже стоял на коленях перед низенькой чеботарной скамейкой \ на которой едва умещалось деревянное блюдо с водой. На ладони он держал солонку, а в ней, воткнутая в соль, горела тоненькая кривая свечка.

Мотая головой так, что борода морщилась и мялась на груди, дед истово крестился и громко, с надрывом в голосе просил:

—Владычица, богоматерь господа нашего Иисуса Христа! Спаси дочь мою, а твою рабу Катерину.

Он бросил в чашку щепотку соли, перекрестился и вдруг, с силою ударив руками в грудь, воскликнул:

—Царю мой и боже мой! Внемли молитвам моим, укажи путь, уведи от греха!

Затем он пальцами потушил свечку, опираясь руками в пол, поднялся с колен и глянул на меня:

—Проснулся?

—Ты зачем над чашкой молился? — спросил я его, соскальзывая с полатей.— Свечку жег зачем?

Надо, Ромашка, надо...

А почему маманька богова раба?

—Мал ты такие слова понимать. Порасти, разума накопи.

1 Чеботарная скамейка — сапожная или башмачная скамейка для шитья или починки обуви.

Но молчать я не мог. На душе у меня бьую тревожно.

Странная молитва деда испугала меня, а чашка, которую он поднял со скамейки и осторожно поставил на стол, казалось, таила в себе что-то страшное и ненужное в нашей хибарке.

—Вот опрокину чашку! — крикнул я и шагнул к столу.

—Ну, ну... взъершился! Характерный какой... 'Ишь ты, раскричался! — ворчал дед, загораживая собою стол.