Читаем Детство полностью

В бабушке с верхнего конца была какая-то особая для нас привлекательность. Даже когда она бывала серьезной, нам казалось, что улыбается. Глаза у нее были темные, волосы черные, как смола, а лицо белоснежное, только чуть тронутое годами. Ни одного грубого слова никогда при нас не обронит, не попеняет за шалость, а скорей только так — уму-разуму наставит да все смягчит прибауткой. Она умела залечить любое детское горе. К бабушке с дедушкой чаще всего ходили мы за медом и фруктами. Особенно в войну, когда нечем стало полакомиться. Бабушка никогда не встречала нас без гостинцев и не отпускала домой с пустыми руками.

И еще одно притягивало нас к этому дому: там можно было разглядывать всякие занятные вещи. Была там, например, кипа книг: толстые и тоненькие, чаще всего в кожаных переплетах, с металлическими застежками и золотыми буквами. Бумага была уже пожелтевшая, отдававшая стариной. Мы часто украдкой перелистывали их, но ничего не понимали. Какие книги были написаны готическим шрифтом, а какие и вовсе на незнакомом языке. Многие были уже опутаны паутиной, и дедушка поговаривал, что они только зря занимают место. И еще мы любовались фарфоровой чернильницей, расписанной голубыми и красными цветами. Все, что стояло рядом в буфете на полочках, не шло с ней ни в какое сравнение.

Эти книги и чернильница, рассказывали нам, остались в доме от дедушкиного брата.

Поначалу брат хотел стать священником, да судьба решила иначе: по бедности пришлось бросить ученье.

Дедушка вспоминал о нем добрым словом:

— В соседней деревне он учил детишек писать, читать и всяким прочим премудростям. Стройный был, словно тополь, к тому же голос хороший имел. Начнет петь, так будто колокол вызванивает. Школа стояла на холме над деревней, и голос его разносился широко округ. Люди сказывали: куда долетит его песня, там и земля хорошо уродит.

— Неужто и в самом деле, дедушка? — полюбопытствовали мы.

— Люди говорили, — повторил он.

А бабушка добавила:

— О хорошем человеке люди сказки сказывают, оттого он еще лучше делается.

— А куда же он подевался? — спросили мы, потому что ни разу его в дедушкином доме не встречали.

— Нету его, детки, помер, — ответил старый и призадумался.

И бабушка горестно кивнула:

— Жалко его, уж так жалко.

Мы на время затихли. Только ходики тикали на стене, а в деревянном ящике под циферблатом тихо скользил из стороны в сторону медный маятник.

— Бабушка, — я снова завела наш разговор, — а знаете ли вы еще какую-нибудь сказку про доброго человека?

Она протянула руку и привлекла меня к себе. Я лбом уперлась ей в колени, и у меня даже темно стало в глазах от ее черного люстринового передника.

И оттого бабушкино лицо, когда я подняла голову, показалось мне удивительно белым.

Я удивилась и тут же спросила:

— Бабушка, а почему у вас такое белое лицо?

— Да ведь и у тебя такое же белое, — рассмеялась старушка.

— А у меня почему такое белое?

— В маму пошла.

— А мама в кого?

— А мама в меня. — И она легонько ударила меня, любопытную, по носу.

— А вы в кого? — не отставала я от бабушки.

Заулыбался и дедушка, складывавший колотые чурки под устье старинной печи, окруженной просторным прилавком. Уложив последнюю охапку дров, он при этом напомнил бабушке, что лицо у нее такое от белой гусыньки.

— И вправду, дети, — рассмеялась старушка, — от белой гусыньки. Да я о ней еще не рассказывала.

Мы разом притихли, слушаем.

— Было это давным-давно, говорят, будто бы еще при царе Косаре. Отчего да почему — никому не ведомо, только вдруг взлетели в небо все гуси нашей деревни да и унеслись большущей стаей в далекие края. Улетели и больше не воротились, их всех, кроме одной гусыньки, перебил волшебный стрелец. А эту он не убил потому, что было у ней несказанно белое оперение. Только крылья ей подстрелил. Упала она из облаков к его ногам и тут же обратилась в красную девицу, а лицо осталось у нее белым-пребелым — по нему-то и видно было, что она из гусыньки вышла. Да только не принесла она волшебному стрельцу счастья. Плакала денно и нощно и чуть было его дворец не затопила слезами. Горевала она и тогда, когда у них народилось дитя. Это была девочка с таким же беленьким личиком, что и у матери. Дольше волшебный стрелец не мог уже глядеть на ее печаль. Одарил он ее гривастым конем и разрешил воротиться туда, откуда пришла. Что сталось с ней — никому не ведомо: конь доскакал до нашей деревни только с малым ребенком в седле. Вы́ходили ребеночка добрые люди. Выросла пригожая девушка, стройней ее во всей деревне не было. А вам она доводится так: у вашей бабушки была бабушка, а у той бабушки еще бабушка.

Мы слушали и надивиться не могли на эту историю.

— Так вот от этой бабушки и достались нам всем трем белые лица, — заключила старушка и подмигнула мне.

— А у меня почему не такое лицо? — спросила Людка. — Мне тоже хочется, чтоб оно было от белой гусыньки.

— А вы все в отца пошли, — объяснила бабушка.

— А отец в кого?

— А отец в дедушку с нижнего конца.

— А дедушка?

— Вот и спросите его, когда пойдете к нему.