Читаем Детский мир полностью

Мой отец и Корин учились вместе в школе, а затем в университете и всю жизнь преподавали историю в различных учебных заведениях.

– Если бы мы были химики, физики или орнитологи – мы бы преподавали знание реального мира. Но мы занимались ис-то-ри-ей! И теперь выяснилось, что мы учили либо несуществующим, либо абсолютно лживым вещам. Это как если бы мы были орнитологи и доказывали, что летучая мышь – птица и она все-таки питается кровью, а также высасывает молоко у коз и коров… Знаешь, что мы делали? Мы целую жизнь умножали ложные смыслы!

– Это не так, – сказал отец, поморщившись; у него был еще какой-то короткий довод, который он не успел произнести, потому что тут Корин гортанно захохотал: ему явно нравилось говорить самому, и гортань его получала удовольствие от бурленья, клокотанья и рокотания голоса.

– Захар, ты дурак! – сказал он весело. В голосе чувствовались две странно сочетаемые тональности: давнее и безоговорочное уважение к отцу и очевидное удовольствие, которое Корин получал от того, что мог в меру нагрубить ему на правах давней дружбы.

Все это было так необычно мне, что я тихо засмеялся.

– Что ты смеешься? – вдруг быстро и серьезно спросил отец.

Быстро он говорил всегда; но с полной, непогрешимой серьезностью – только в исключительных случаях.

Я уже знал, чего он не любит. Он не любит спорить, ловить рыбу удочкой, впрочем, ловить рыбу сетью иногда можно, пить пиво, хотя тоже иногда можно, когда мама ищет в его карманах деньги и особенно когда находит, когда громко играет плохая музыка, когда ему гладят голову.

Вообще, короткий список, потому что он годами пребывал в спокойном состоянии духа, если никто не гладил ему голову.

Но вот ему не понравилось, что я смеюсь, и с тех пор я больше так никогда не смеялся.

Хотя и случаи не предоставлялись, но если б представились – я бы даже не улыбнулся.

Корин вроде бы ничего и не заметил, но что-то такое сыграло в воздухе, и он, разом забыв тему про дурака, вдруг выступил с заманчивой идеей:

– Захар, а помнишь, мы с тобой катались на велосипедах через лес в старые монастыри?

Отец никак не отреагировал – но вид его был умиротворен, – что в его случае означало и доброжелательность тоже.

Монастыри были разрушенные, в них раньше жили раскольники, а теперь не жил никто.

– Захар, давай сплавимся туда по реке? – предложил Корин. – На велосипедных колесах до монастырей добираться полчаса. А по речке часа за два, ну, за три спустимся. Полюбуемся местными красотами глазами раскольников, бежавших от окаянного никонианства.

Вода в Истье была ласковой и смешливой. С высокого берега реки, неустанно подмываемые, то там, то здесь в воду ежегодно обрушивались накрененные и подсохшие дерева. Вонзившиеся в дно, тяжело лежали они – иногда чуть сдвигаемые весенним разливом, но с его окончанием вновь оседавшие, – раскоряженные, черные, непросыхающие. Деревень вдоль реки не было.

– Ты сплавлялся, что ли, туда? – спросил отец, медленно дымя беломориной.

– В том-то и дело, что никогда, Захар. У меня и лодки нет. И никто тут давно не сплавляется меж этих коряжин. А ведь очень любопытно было б! И чадо твое, опять же, осмотрелось бы во внутренностях русского леса.

Отец еще покурил, не отвечая.

– У монастырей, – продолжил Корин, – как раз нынче стоят лагерем мои знакомые археологи и, кстати, на нескольких авто. Они, во-первых, обрадуются нам – нежданно спустившимся по реке, а во-вторых, легко доставят нас обратно в дом. На машине – это вообще минутное дело.

– Так на чем поплывем? – спросил отец.

– У нас есть приспособления, неведомые раскольникам, – сказал Корин. – Автомобильные камеры, числом две.

– Сплаваем, сынок? – посоветовался отец.

Корина звали Олег Маевич.

Мама говорила: это оттого, что он мается. Но у меня вид Корина был напрямую связан с месяцем маем, с теплом и наступающим летом. И эти его майские красные губы в черной, но сырой от воды и золотящейся на солнце бороде!

Если закрыть глаза и попытаться вспомнить его влажный рот в бороде – почему-то всегда представляется сочный кус арбуза.

Но если зажмуриться изо всех сил и даже натереть веки ладонями, а потом вдруг открыть глаза – то вместо бороды обнаружится курчавая стая мух, которая разом разлетится, оставив Корина с голым лицом.

…Мы наезжали сюда в гости на выходные в конце весны и потом в конце лета.

Корин в прошлом году забросил преподавание и жил на пенсию своей сумасшедшей, учившейся когда-то в институте благородных девиц бабушки, сдавал ее квартиру в городе и, кажется, еще чем-то втихую приторговывал – может, лесом. Потому что рыбалку он, как и отец, не признавал.

В мае же ему завозили племянницу, девочку лет тринадцати на длинных ногах, которая не считала меня за человека, зато разговаривала с моим отцом.

– Не скучно тут в деревне? – спрашивал отец, чтобы как-то поддержать вечно затеваемый ей разговор.

– Знаете, дядя Николай… – начинала она, и было заметно, что слово «дядя» она с удовольствием опустила бы, обращаясь к отцу просто по имени.

Я ее ненавидел.