Читаем Детский мир полностью

Выход с этой лестницы во двор назывался «черный ход». В старину по этой лестнице в квартиру поднимались уборщики, кочегары, трубочисты и вообще вся прислуга. А в наше время по черной лестнице выносили ведра с мусором – во двор, на помойку.

Перед каждой дверью была вешалка и коврик. На вешалке висели пальто и шапки, рядом стояли уличные ботинки и валенки. Когда мы играли в прятки, то часто там прятались. Залезешь ногами в валенки, закроешься шубой – и тебя не видно.

Главная дверь в квартиру была с парадной лестницы. Хотя ничего парадного – то есть красивого – в ней не было: просто большая деревянная дверь, увешанная почтовыми ящиками и утыканная звонками. Потому что каждая семья выписывала газеты, и у всех они были разные. На ящики наклеивались вырезанные названия газет и журналов. «Известия», «Красная Звезда», «Здоровье», «Советский экран» – чтоб почтальон знал, что в какой ящик класть. Звонков тоже было несколько. И под каждым звонком – фамилия жильца. И один звонок под названием «общий».

А иногда так было: на двери один звонок, а рядом написано:

Общий – 1 очень длинный. То есть – дззззззззззззззззыыыыыынь!

Ивановым – 2 коротких. Дзынь-дзынь!

Петровым – 1 короткий 1 длинный 1 короткий. Дзынь-дззззыынь-дзынь!

Сидоровым – 3 коротких. Дзынь-дзынь-дзынь.

Но все равно дверь открывал тот, кто в это время был в коридоре. Открывал и кричал: «Анна Николаевна! К вам!»

Телефонный аппарат был один на всю квартиру, он висел на стене в коридоре. Рядом висел привязанный на веревочке карандаш и несколько листков бумаги, наколотых на гвоздь. Но все равно бывало, что записывали прямо на стене.

Рядом стояла табуретка или даже стул.

Телефон звонил. Если кто-то в этот момент шел по коридору, он поднимал трубку, говорил «Алло, слушаю» и потом громко кричал в глубину квартиры: «Сидоровы дома?!»

Из соседней комнаты могла выскочить молодая мама и закричать еще громче: «Шшш! У меня ребенок спит!»

Смешней всего получалось, когда никого в коридоре не было. Звонит телефон. Но никому не хочется выходить из своей комнаты и брать трубку. Тот, у кого комната рядом с телефоном, думает: «Что это я, обязан, что ли, всех к телефону звать? Что я, бесплатный секретарь, что ли?» А тот, кто живет в дальнем конце коридора, думает: «Ага, я сейчас побегу, возьму трубку, а окажется, что звонят не мне, а тому, у кого дверь рядом с телефоном! Еще чего!»

Телефон звонил и звонил. И вдруг на десятом звонке все двери открывались, и жильцы наперегонки неслись к телефону. Подбегали, сталкивались, почти что стукались лбами, и кто-то первый хватал трубку и кричал: «Але! Але!»

А в трубке уже были короткие гудки. Обидно.

Я все это своими глазами видел. Я играл в коридоре, катал по полу машинку, бибикал и пыхтел «фррр», как мотор. А к телефону я не подходил, потому что он висел очень высоко, а мне было лет пять. И вообще детям нельзя было подходить к телефону без разрешения.

Взрослые, когда неслись к телефону, спотыкались об меня. Вообще взрослые мешали детям играть в коридоре. Поэтому в рассказе «Чего я не люблю» написано: «Я не люблю, что у нас в коридоре тесно и взрослые каждую минуту снуют туда-сюда».

В рассказе «Он живой и светится» Мишка предлагает Дениске в обмен на самосвал – резиновый надувной плавательный круг. Дениска отвечает: «А плавать где? В ванной? По вторникам?»

Почему именно «по вторникам»?

А потому что ванная на всю квартиру была одна. И туалет тоже был один – на пять или восемь семей, то есть человек на двадцать. По утрам и вечерам часто стояла очередь: сходить в туалет, умыться, зубы почистить. Но это быстро, пять минут, а вот искупаться как следует, да еще голову вымыть – это полчаса, не меньше. Поэтому договаривались, какая семья в какой день купается.

Хотя все, конечно, хотели мыться в субботу, после рабочей недели. Потому что суббота тогда еще не была выходным днем. И в субботу был общий день мытья. Бывало, очередь занимали заранее. И сидели у дверей на табуретке, махровое полотенце в руках.

Стирали белье на кухне. Кипятили воду в больших кастрюлях, наливали ее в корыта и – мылом терли рубашки, майки и трусы. Потому что стиральных машин не было и стирального порошка тоже.

Сушили белье во дворе, между деревьями натягивали веревки. Но это если был хороший, просторный двор. А если нет – то прямо в квартире. В коридоре.

Когда я был совсем маленький – то есть только что родился, – то мы с мамой и папой жили на Рождественском бульваре, в комнате папиного троюродного брата, который как раз уехал в Ленинград. А потом мы переехали к бабушке Рите, папиной маме.

Пять лет, с 1952 года по 1956-й, мы прожили в бабушкиной комнате в большой коммуналке на Покровке. Тогда она называлась улица Чернышевского.

Нас в этой комнате было пятеро: бабушка, папа, мама, я и моя няня Ася. Добрая молодая женщина из маленького городка под Москвой. Няня Ася говорила: «Я сахар в чай кладу один комочек…» В смысле – много ей не надо.