Элиана все еще думает о матери, но уже без гнева, скорее с отчаянием: она претерпевает ее, как претерпевают долгую болезнь, заточение. «Эта особа» заставляет ее донашивать свои старые ботинки под предлогом, что размер у них одинаковый; Элиана твердит себе, что лучше б ходила босой. И снова идут мимо они; пошли уже по второму кругу. И снова взгляд молодого брюнета встречается с взглядом Элианы. И, поскольку она чувствует себя смелее, они несколько мгновений глядят друг на друга. Он любуется свежестью ее щечек и красотой глаз с залегшими под ними тенями; в ее взгляде сквозят удивленье, счастье, порою стыд, порою дерзость; глаза то прикрыты, то широко раскрыты, они отвергают, они манят. Кажется, все мерцает, трепещет.

Второй молодой человек ничего не подозревает. Он что-то объясняет приятелю: «Ты пойми, Люсьен…» Элиана думает: «Его зовут Люсьен. Твое имя подобно чарующему аромату». И она идет чуть впереди Люсьена, якобы для того, чтобы подольше погулять с малышом.

Но вот мать, оторвавшись от вязанья, поднимает голову и в тот момент, когда Люсьен должен поравняться с Элианой, кричит:

– Элиана, не уходи далеко!

Элиана поворачивает обратно. «Он слышал, теперь он знает, как меня зовут». И, не ведая почему, она испытывает счастье.

И Люсьен с приятелем продолжают ходить кругами возле лужайки и каждый раз, встречая Элиану, вновь обмениваются с нею взглядами, становясь еще ближе. Что может он о ней думать? Кажется, деревенское платье, выглядывающие кое-где краешки простенького фестона, благопристойная миткалевая юбка, чулки крупной вязки и стоптанные материнские ботинки его не отталкивают. Ах! Люсьен, вы не красавец, но в данную минуту вы – самый любимый, ибо первый, кто на нее так смотрел!

Теперь она вернулась к матери. Обе стоят в нескольких шагах друг от друга; и малыш, которому кажется, что все вокруг мчится и кружится, неловко ковыляет от матери к сестре. Элиана наклоняется к нему, длинные волосы ниспадают в разные стороны. Она восклицает: «Ой, какой он у нас забавный!» Мимо идет Люсьен, он совсем близко. Тогда она с поспешностью добавляет, будто продолжая разговаривать с малышом, но на самом деле лишь для Люсьена, несколько слов из книг, несколько слов, ведущих в саму бесконечность: «Как же я тебя люблю!» Но каким голосом – сдавлен ним, приглушенным от страха, глухим, каким-то глубинным от волнения при таком-то признании, ее первом признании! Но все вокруг было как прежде, естественный ход вещей не претерпел никаких изменений; солнечный луч высвечивает в водяной пыли над водоемом цветную радугу. Какой ясный, прозрачный воздух! Ничто не знаменует собой этого события в жизни Элианы. Ей еще слышатся собственный голос и только что произнесенные пугающие слова, они похожи на раскаты уходящего грома…

Наконец она успокаивается. Мать не заметила, в чем скрылась уловка; быть может, она даже не слышала. Но Люсьен понял; вот снова он идет мимо, и его взгляд это подтверждает. Ее будто уносит поток. Свершилось! Кто-то узнал ее чудесную тайну.

И она смелеет. Скоро оба приятеля вновь пройдут рядом. Она идет перед ними, несмотря на запрет матери, кричащей, чтобы она не переутомляла ребенка и вернулась сесть рядом. Она ничего не слышит. Она оказывается между лужайкой и Люсьеном, пространства слишком мало, чтоб разойтись, и он случайно ее задевает. Она все просчитала. Люсьен кланяется, шепчет: «Простите, мадемуазель». Элиана решает послушаться матери.

Расположившись на стуле с малышом на коленях, она поднимает голову и видит, что Люсьен с приятелем выходят из сада. Она думает: «Теперь у нас с Люсьеном есть тайна. Я люблю, я любима». Опять-таки, нельзя требовать от жизни слишком многого.

Обратный поезд, которого они ждут, скоро прибудет на станцию. Элиана, успокоившись, печально улыбается: «Прощай, Люсьен!» Он скрылся за поворотом.

Унес ли он с собой что-то еще, кроме воспоминания о детском признании и множестве голубых трепещущих взглядов?

Тайные «Детские»

«Гвенни совсем одна»

Сад, в котором Гвенни потеряла мячик, был неказистым и маленьким. Под трехстворчатым окном – квадратная лужайка; рядом – узенькая аллея; вдоль стен и решетки – грядки; ближе к дому – оранжевые, желто-золотые, ярко-алые, карминовые настурции, которыми Оливия украшала стол.