Однажды, когда воздух вокруг нас еще дрожал и пылал, не желал остывать, Айянира замерла. Застыла в моих руках, стала на миг неотличима от теней, что бродят в глубине зеркал. А потом сказала: «Твоя четверка… не привязывайся к ним так сильно. После войны их не будет рядом».

Она не захотела ничего объяснять и не разговаривала со мной несколько дней. Но я решил, что понял ее послание. Весть о том, что меня убьют на войне.

Но я жив, вот мое будущее. Почему же пророки молчали о нем?

* * *

Небо светлеет.

Я вижу его сквозь полог ветвей, колышущийся узор листьев. Сумеречный свет и тени скользят по лицу Беты. Я касаюсь ее щеки, — Бета улыбается в полусне. Ее ресницы дрожат, она обнимает мою ладонь и говорит, не открывая глаз:

— Такой странный сон… Как я попала без пророков в белый сон?

— Расскажи. — Я касаюсь ее губ. Дорога и ночной холод обветрили их, и я целую ее снова, отдаю глоток целительной силы.

— Незнакомые люди. — Голос Беты звучит еле слышно, я почти вижу то, о чем она говорит. — Мы были в странном доме. И я все время знала, что это сон. Так странно… раньше только с пророками была в белом сне.

— Это место, где все встречаются, — объясняю я. — Там можно увидеть кого угодно, и туда легко найти дорогу. Мы можем встретиться там с тобой. Чтобы не разлучаться и во сне.

— Сейчас я уже не засну, — смеется Бета.

Я смеюсь вместе с ней.

8

— Мне начинает казаться, — сказал Мельтиар, — что эти дома оставляют специально. Для нас.

Нас окружали голоса леса. Они уже стали привычными, но очаровывали, как и в первый день: тихий, неумолчный шелест листвы, пение птиц, шорохи в подлеске. Золотистые искры солнца среди зелени, земля, отвечающая на каждый шаг, и тысячи запахов, глубоких и чистых. Все это было таким незнакомым и таким правильным, каждый глубокий вдох говорил: таким должен быть мир.

Я огляделась, пытаясь найти следы исчезнувшей деревни. Но повсюду был лес, ветви сплетались, солнечные лучи золотили стволы. Как же здесь сохранился одинокий дом? Деревья обступили его, склонились над крышей; мох скрыл одну из стен, вьюнок оплел крыльцо. Обычное деревенское жилище, — возле Эджаля было немало таких, — теперь казалось тусклым и серым, в нем не было жизни, пропитавшей все вокруг.

— Наверное, — сказала я. — Иначе бы давно разрушился.

— Надеюсь, все же не для нас. — Мельтиар тряхнул головой. Его волосы казались еще чернее в солнечном свете. — Это было бы унизительно.

Он поднялся по ступеням крыльца — они наполовину тонули в земле и траве — и распахнул дверь. Она заскрипела, протяжно и тихо, и меня коснулся запах сырости, усталости и тишины.

Случайное пристанище, которое по счету на нашем пути. Напоминание о том времени, когда мир еще не был освобожден.

Мельтиар прав, это унизительно.

Я перешагнула порог и закрыла глаза, попыталась представить, что я среди стен, пронизанных магией, созданных силой нашего народа. Лес дышал у меня за спиной, голоса птиц сплетались и звенели.

— Сейчас что-нибудь строят? — спросила я, не открывая глаз. — Где живут люди?

— Должны построить поселения, как в Роще. — Голос Мельтиара звучал приглушенно, доносился из глубины дома. — Она была прообразом обновленного мира. Ты видела Рощу?

— У пророков, — ответила я.

Рассказы про Рощу я слышала с детства, но в зеркале прорицателей увидела лишь незадолго до войны. Путаница тропок среди сосен, ручей, деревянные домики, плетеные амулеты, качающиеся на ветру, пучки трав, сушащиеся на солнце.

Сколько теперь таких поселений? Должно быть, они разбросаны по всему миру. Рано или поздно, мы выйдем к светлым домам и петляющим тропам. Если там будут предвестники Мельтиара, мы уйдем, а если нет — задержимся ненадолго. Я расспрошу про Коула и Кори, кто-то должен знать. Я напишу письмо и попрошу передать. Хотя бы строчки на бумаге доберутся до них, и, может быть, что-то изменится.

Я шагнула вперед и открыла глаза, — посмотреть, что за пристанище оставил нам лес.

Это стало уже привычным — в каждом брошенном жилище я находила свечу или лампу. Зажигала огонь и обходила комнаты, поднималась на чердак и спускалась в подпол. Полки в кладовых везде были почти пусты, но мне удавалось найти что-нибудь еще не успевшее прокиснуть или покрыться плесенью.

Нам нужна была еда.

«Огонь и вода всегда со мной», — сказал Мельтиар в начале пути. Темнота струилась по земле, оставляя на ней изморозь, взлетала, ледяные кристаллы сверкали в ней, таяли. Превращались в теплые струи воды, текли по моим волосам, змеились по коже. Я смеялась и подставляла ладони, не могла отличить, где кончается вода и начинается темнота, — их потоки были неразделимы, омывали меня.

У нас была вода и тепло, но еду приходилось искать.

Голод был новым чувством. В городе мне просто хотелось есть, — и, проснувшись утром, или вернувшись с тренировки вечером, я шла в столовую. Не выбирая, брала со стеллажа коробку и садилась за стол. В детстве меня часто ругали, что я не доедаю, — а ведь каждый кусочек пищи достается нам с таким трудом — и я старалась опустошить коробку или отдать кому-нибудь, кто доест.