Читаем Дети разума полностью

– Теперь она знает путь. Она никогда не уйдет совсем. Но ей мало этого. Материнские деревья насытят ее, но не до конца – у них есть свой предел. Для Джейн недостаточно стоять в задумчивости, позволяя другим черпать из нее, но никогда не пить самой. Она танцует от дерева к дереву, она поет для них, но через некоторое время ее снова начнет терзать голод. Ей нужно собственное тело.

– И тогда мы лишимся ее!

– Нет, не лишитесь. Ей не будет достаточно собственного тела. Оно станет ее корнями, будет ее глазами и голосом, руками и ногами. Но ее все равно будет неудержимо тянуть к ансиблям и к власти, которой она обладала, когда все компьютеры человеческого мира принадлежали ей. Ты сам увидишь. Мы пока можем поддерживать в ней жизнь, но то, что мы можем дать ей – что могут разделить с ней твои материнские деревья, – этого мало. Нет пределов, которые могли бы удовлетворить ее.

– Так что же теперь будет?

– Мы подождем. Посмотрим. Не волнуйся. Разве спокойствие не добродетель отцов?

* * *

Человек, прозванный Ольяду за свои механические глаза, расположился в лесу вместе со своими детьми. Вместе с пеквениньос, приятелями его детей, они устроили пикник. Но неожиданно послышался стук – нервный, вибрирующий голос отцов, и все пеквениньос, испугавшись, мгновенно вскочили на ноги.

Первая мысль – «Огонь!» – промелькнула у Ольяду, потому что еще недавно великие древние деревья, которые стояли здесь, были сожжены людьми, переполненными страхом и яростью. Огонь, который принесли люди, убил всех отцов, кроме Человека и Корнероя, стоявших в некотором отдалении от остальных, и все древние материнские деревья. Но сейчас из трупов мертвых поднялась новая поросль – убитые пеквениньос перешли в Третью Жизнь. Ольяду знал, что где-то в центре нового леса росло новое материнское дерево, конечно до сих пор еще тонкое, но все-таки достаточно толстоствольное от неистовой жажды роста первого поколения – сотен похожих на личинок малышей, ползающих в темном пространстве его деревянной матки. Лес был убит, но снова ожил.

Среди тех, кто принес факелы, был и Нимбо, сын Ольяду, слишком юный, чтобы понимать, что делает, слепо веривший в демагогическое пустословие своего дяди Грего, которое едва не стоило ему жизни. Когда Ольяду узнал, что сделал Нимбо, он почувствовал стыд и понял, что недостаточно хорошо воспитывал своих детей. С этого начались их походы в лес – еще не было слишком поздно. Его дети будут расти, все лучше узнавая пеквениньос, а когда вырастут – не помыслят нанести им вред.

Но лес снова наполнился страхом, и от ужасных предчувствий у Ольяду заныло сердце. Что это может быть? О чем предупреждают отцы? Какой пришелец напал на них?

Но через несколько мгновений страх исчез. Пеквениньос, следуя голосу отцов, развернулись и пошли в сердце леса. Дети Ольяду хотели было последовать за ними, но Ольяду остановил их. Он знал, что пеквениньос направились вглубь леса, туда, где растет материнское дерево, а людям ходить туда не подобает.

– Смотри, папа, – вдруг сказала его младшая девочка. – Пахарь кивает.