Читаем Дети разума полностью

Новинья вдруг вспомнила все те дни, когда ей приходилось хоронить близких. Она вспомнила похороны своих родителей, которые умерли, спасая Милагре от десколады во время первой страшной эпидемии. Она подумала о Пипо, замученном, живьем освежеванном свинксами, которые думали, что он, как и они, станет деревом, только не выросло ничего, кроме боли, боли в сердце Новиньи, потому что именно она обнаружила то, что направило Пипо к пеквениньос той ночью. А потом был Либо, тоже замученный насмерть, как и его отец, и снова из-за нее. И Маркано, которого она заставила страдать и причинять страдание, пока наконец он не умер от болезни, которая убивала с детства; и Эстеву, который позволил своей вере привести его к мученичеству, так что и он теперь стал венерадо, как ее родители, и, без сомнения, однажды будет канонизирован, как и они.

– Мне больно отпускать людей, – заявила Новинья с горечью.

– Не понимаю, как это возможно, – снова возразила Валентина. – Ни про кого из тех, кто у тебя умер, ты не можешь честно сказать: «Я его отпустила». Ты цеплялась за них зубами и ногтями.

– И что из того? Все, кого я любила, умирали и бросали меня!

– Это не оправдание, – твердо сказала Валентина. – Все умирают. Все уходят. Имеет значение только то, что было создано вами вместе, до того, как они ушли. Имеет значение только та их часть, которая осталась в тебе, когда они ушли. Ты продолжила работу твоих родителей и работу Пипо и Либо, ведь ты подняла детей Либо, разве не так? А частично они были и детьми Маркано, разве нет? Ведь в них осталось что-то и от него, и не только плохое. А что касается Эстеву, то его смерть, как мне кажется, дала хорошие всходы, но вместо того, чтобы дать ему уйти, ты продолжаешь злиться на него. Ты злишься из-за того, что он создал нечто более значимое для него, чем сама жизнь. И еще из-за того, что он любил Господа и пеквениньос больше, чем тебя. Ты продолжаешь цепляться за них всех. Ты никого не отпустила.

– Так ты ненавидишь меня за это? Может быть, ты и права, но такая уж моя жизнь – терять, терять и терять.

– Почему бы тебе на этот раз, – предложила Валентина, – не отпустить птичку на волю, вместо того чтобы держать ее в клетке, пока она не умрет?

– Ты делаешь из меня чудовище! – закричала Новинья. – Как ты смеешь судить меня!

– Если бы ты была чудовищем, Эндер не смог бы любить тебя, – сказала Валентина, отвечая спокойствием на ярость. – Ты неординарная женщина, Новинья, ты – трагическая личность, ты многого достигла и много страдала, и я уверена, что история твоей жизни станет бередящей душу сагой. Но разве не будет лучше для тебя самой, если ты, пока жива, научишься чему-нибудь новому, кроме одной и той же роли в одной и той же трагедии?

– Я не хочу, чтобы еще один человек, которого я люблю, умер до меня! – выкрикнула Новинья.

– А кто говорил о смерти? – спросила Валентина.

Дверь в комнату распахнулась. В дверном проеме показалась Пликт:

– Это я. Что происходит?

– Она хочет, чтобы я его разбудила, – возбужденно объяснила Новинья, – и сказала ему, что он может умереть.

– Можно мне взглянуть? – спросила Пликт.

Новинья схватила графин с водой, стоявший возле нее, и резко плеснула из него в лицо Пликт.

– Хватит с тебя! – выкрикнула она. – Сейчас он мой, а не твой!

Пликт, с которой капала вода, оторопела настолько, что не нашлась что ответить.

– Не Пликт забирает его, – сказала Валентина мягко.

– Она просто такая же, как все, – подбирается к нему, подкрадывается, чтобы отхватить кусок и посмаковать! Все они – просто каннибалы!

– Что?! – прошипела Пликт. – Да ты сама хочешь поживиться за его счет! Только для тебя одной его слишком много! И еще неизвестно, кто хуже – каннибалы, которые ухватят по кусочку там и сям, или каннибалиха, которая для себя одной целого человека припасла, хотя даже не может съесть его целиком!

– Более отвратительного разговора я еще не слышала, – сказала Валентина.

– Она отирается тут месяцами, не спускает с него глаз – настоящий стервятник! – заявила Новинья. – Прицепилась к нему, копается в его жизни, десятка слов никогда зараз не сказала. И вот надо же – заговорила и травится теперь своим ядом!

– Да я только плеснула на тебя твоей собственной желчью, – огрызнулась Пликт. – Ты просто жадная и озлобленная баба, все время используешь его и ничего не даешь ему взамен, и он сейчас умирает только для того, чтобы избавиться от тебя!

Новинья не ответила, у нее не было слов, в глубине души она чувствовала, что на этот раз Пликт сказала правду.

Но Валентина обошла вокруг кровати, подошла к двери и влепила Пликт увесистую пощечину. Пликт пошатнулась под ударом и стала оседать по дверному проему, пока не оказалась на полу, держась за свою пылающую щеку, по которой покатились слезы.

Валентина возвышалась над ней.