Читаем Дети Брагги полностью

Грим болезненно поморщился. Хромая Секира же, не заметив или сделав вид, что не заметил гримасы собеседника, принялся распускать шнурок кожаного мешочка. Обтрепанный юнец, прервавший их с Бьерном забаву, со странным жадным блеском в глазах придвинулся ближе. Грим подумал уже было, а не смахнуть ли нераскрытый мешочек на пол, но перехватил вдруг взгляд Бьерна, который внимательно вглядывался в лицо собутыльника, ища в нем малейшие проблески слабости. С чего бы это?

Глядя на Грима в упор, старик запустил руку в кошель и наугад вытянул из него аккуратный кусочек пожелтевшей кости с вырезанной на нем руной. Костяшки были старые, окрасившая когда-то вырезанные знаки кровь их хозяина давно уже въелась в кость застарелой грязью. За первой последовала вторая, за ней третья, рука старика не останавливалась, пристальный взгляд его не оставлял лица Грима, пока на столе между ними, у самого его края и подальше от лужи пролитого пива не легли рядом шесть костяшек.

- Сказать? Или сам все понял?

- Куда уж мне! То ваше тайное искусство!

- Когда-то оно было и твоим.

Грим в ответ только молча пожал плечами. Глаза старика гневно блеснули, но тут подал голос Бьерн:

- Это что, колдовство скальдов?

- Кому колдовство, кому искусство, кому и искус, - степенно ответил старик и тут же понял свой промах: упустил того, к кому обращался, поскольку, пока Глам отвечал дану, Грим поднялся, подобрал со скамьи меч и отошел к стойке кабатчика, якобы затем, чтобы спросить еще пива. Забрав жбан, Грим тут же, на ходу, к нему приложился и к столу вернулся уже с ничего не выражающим каменным лицом.

- Слушай же, - упрямо гнул свое старик. Грим сел, привалившись к стене, положив на колени меч и уютно поставив возле себя жбан. Хромая Секира, бросив сердитый взгляд на заинтересованно придвинувшегося Бьерна уставился на разложенные костяшки. Он не коснулся ни одной из них, только указывал на обозначения.

- Смотри. Вот Райдо, руна пути, - куда-то отправишься, возможно, надолго. За нею - Гебо. Конечно же, это к подарку, если у тебя есть кто-то, кто готов тебя одаривать. - Глам неприятно, с хитринкой усмехнулся. - Но в Круге обычно считают, что это дар или знак богов...

"Этих разглагольствований ему теперь хватит надолго", - тоскливо подумал Грим, но что-то внутри его помешало произнести эти слова вслух.

Однако вопреки ожиданиям Глам вдруг сказал:

- Я бы, правда, сказал, что тебе предстоит важная встреча. Норны тебя ведут. Гебо - и сама по себе добрая руна, к тому же следующая Type, даст ей могучую силу. Type же здесь, значит, вернешься, - хмурое выражение на лице старика исчезло, сменившись каким-то просветленным вдохновением, даже в хриплом голосе появилась напевность, - а также врата. Время возврата и сосредоточенья.

Грим хотел было что-то вставить, но старик жестом остановил его.

- Руна Ансуз или Ас говорит о духовном даре, - тут он помедлил и несколько сбился с распевного тона, - впрочем, у тебя она легла наискось, так и хочется сказать, что дар этот ты растрачиваешь попусту, или вообще стараешься о нем забыть. Град, Хагалаз... Вот это как раз по тебе: неудержимое разрушение и умелое обуздание его - судьба ждет от тебя чего-то... Я бы сказал, что тебе придется найти в себе силы разорвать замкнутый круг, в который ты сам попал, или сбить с кого-то оковы... - Глам пожевал губами. - Солнце-Зигель - победа в битве. Какой она будет, тебе лишь решать. Норны судьбы слагают, руны сплетают на тинге таком, что шумит до скончания мира, - завершил он нараспев...

- Давай руби, секира, - закончил за него Грим. - Размер сломан, горе ты Скальд.

- Руби, руби, секира, руби, - гулко и пьяно подхватил его слова Бьерн, которому, похоже, поднадоели мудрствования Глама. - ...Руби, руби, секира, руби.

Из дальнего угла комнаты кто-то зычно икнул и подхватил запев Бьерна, сопровождая каждое "руби" ударом секиры по скамье. Лицо у пристроившегося к ним юнца стало ошарашенным и даже слегка испуганным, как будто он ожидал, что могучие асы вот-вот покарают дерзновенных за непочтение. Но никакая молния не ударила в придорожный кабак, вообще ничего необычного не произошло, только к Бьерну и проснувшемуся буяну присоединилось еще несколько голосов, среди них сына Эгиля, который к тому же отбивал такт ударами ножа по столу. С каждым ударом острие на полпальца уходило в грубые некрашеные доски.