Читаем Дети августа полностью

Стреляет БМП. Бухает большая пушка — видно, как горячая гильза падает на мокрую землю. Рушится какой-то убогий дом. Сносится невысокая ограда и прямо по чьим-то огородам прет вперед танк — пулемет на башне вращается почти по кругу, стреляя во все стороны. Горит облезлый грузовик. Горит домишко. Кого-то в спортивных штанах и с ружьем давят гусеницы, он успевает крикнуть только «Вяк!», будто кошка мяукнула, а дальше уже вылезает кровавой кашей из-под траков.

Пулеметные пикапы с «Утесами» на турелях — судя по всему, вражеские — покрываются дырами от крупнокалиберных пуль и тут же переворачиваются, и загораются. Кем бы ни был оператор, а кадры он выбирать умел.

Армия СЧП входит в поселок. Станица Рощинская — гласит табличка. Окурок никогда не слышал о такой. Народ приветствует захватчиков стоя, так же как в Калачевке. Машет руками.

Картинка меняется. Дело теперь происходит на стадионе.

На таком большом поле с травкой должны были когда-то играть в футбол. Эту довоенную игру в Калачевке, да и во всех городках, где он бывал, не забыли, поэтому правила Окурок примерно знал. В детстве он и сам любил погонять мяч, представляя, что он Роналду, но на стадионы там, куда их с матерью заносило, было опасно ходить даже взрослым. Оставались пустыри и промзоны. Конечно, правила, по сравнению с довоенными, упростились. Можно было бортоваться, как в хоккее. Нельзя было бить руками по мячу. А по соперникам — можно…

В этот момент звуковой ряд изменился.

«Футбол, футбол! Кричат болельщики: гол!» — льется из колонок.

А на экране на жухлой траве среди луж и грязи выстроились друг против друга две команды мужиков в застиранных майках и шортах цвета хаки, в тяжелых армейских ботинках. Половина из них бородатые, некоторые даже не сняли кобуру, подсумки или ножны.

Камера «наезжает» на мяч, который сейчас введут в игру. У него человеческие вытаращенные глаза, в которых застыл нечеловеческий ужас, и кровоточащий срез горла. Слипшиеся волосы. Смятые ушные раковины. Расплющенный нос. Понятно, почему они не в кедах, а в ботинках с твердыми носами.

«Такой люблю я футбол!» — орет за кадром невидимый исполнитель, сам давно сгнивший, если не сгоревший. И голова, словно выпущенная из пушки, влетает в сетку ворот.

На раздолбанных трибунах собрались человек пятьсот, почти у половины оружие — радуются, смеются, палят в воздух.

Сеня-Мэр закрутил башкой, зажал рот рукой. Похоже, даже ему подурнело.

— А вы как хотели? — спросил Генерал, щурясь. — Это был вовсе не паинька, а упырь, каких мало. Если враг не хочет сдаваться, его надо убивать. И желательно так, чтоб другим было неповадно. Тот, кто не хочет кормить наше войско, несущее порядок и мир, должен кормить червей.

Дальше уже пошли кадры менее кровавые — про походный быт, уход за техникой, лошадьми, оружием. Было и про города и села, куда заходили «сахалинцы». И про находки, которые они делали в пустошах и крупных городах, таких же, как Сталинград. И про группы добровольцев, часто похожие на банды, которые к ним присоединялись. Ничего не было утаено.

Записи обрывались весной, видимо, за полгода до прихода орды в Калачевку. Если это не была одна из прошлых весен. Возможно, с тем, кто делал записи, или с его техникой что-то случилось.

Потом еще были кадры хроники, сделанные на другую камеру. Трофейные, захваченные у чужих? На одной — какая-то зубчатая стена из красного кирпича, разрушенная почти до основания, на другой — дворцы с колоннами, стоящие в воде вдоль улиц, ставших реками. Но эти пейзажи Окурку ничего не говорили, и он уже было заскучал, когда проектор выключили.

— Перекусим, — Генерал Петраков указал на появившиеся на столах миски и на горку лепешек на блестящем серебряном блюде.

Димона не надо было просить дважды. Используя собственную реликвию: вилку-ложку с перламутровой ручкой, он вмиг опустошил тарелку и отставил прочь, вытер губы рукавом.

Сидевший рядом Мустафа-хаджи тихонько проронил:

— Разве это настоящий пилав? Это рисовая каша с мясом. Где кинза, где шафран? Вот мы в Мосуле готовили настоящий пилав.

У него в руке была пресная лепешка, которую он использовал как вторую ложку. Окурок понял по цвету, что мука была не ржаная, а пшеничная. Очень редкая и ценная. Он с удовольствием взял такую же лепешку и с хрустом откусил. Не каждый день попробуешь.

Налаживается жизнь-то. Еще недавно и вороне был рад.

Рядом мэр Павловский уписывал плов и лепешки за обе щеки, чавкая и запивая с хлюпаньем. Может, рядовые бойцы и пили травяной чай и брагу, но здесь в штабной машине действительно был подан сладкий компот из сухофруктов, и даже налили по кружке плодового вина.

На улице продолжали стрелять и бесноваться «сахалинцы». Сквозь плотно закрытые ставни до Окурка долетали куплеты песни про чьи-то черные глаза, которой подпевал нестройный хор. «Вспоминаю — умираю: черные глаза-а-а-а!»

— Рыжий, а скажи нам, что такое орда? — внезапно спросил у командира «Цербера» Генерал.

Вопрос явно застал того врасплох.

— Ну… это самое… орава.