Читаем Десятый самозванец полностью

— Ну, братцы, чего же вам с имени-то моего? Зовусь — зовуткой, а величают — уткой! — попытался перевести все в шутку москаль.

— Да он же над нами смеется! — воскликнул Тимофей. — Тебя лыцари запорожские русским языком спрашивают — зовут-то как?

— А может, не русский он, а лях? — криво ухмыльнулся Гнат Вилы. — Ну-ка, говори, бисов сын! Ты — лях али не лях?

— Да вы чо, мужики?! — возмутился москаль. — Какой же я лях?! Меня Петром зовут, — начал было говорить москаль свое имя, но было уже поздно.

— Чего?! — раздался дружный вопль. — Как ты нас обозвал?!

Бородач получил в глаз от Гната Вилы и в ухо от Леся Недорубы… Потом, награжденный пинками Остапа Нечесы да тумаками Остапа Другого, вылетел из шинка, как пробка из бочки с перебродившим пивом… И пусть радуется, что дешево отделался… Надо бы ему, дураку, знать, что назвать запорожского казака мужиком — это как османа обозвать турком!

После того как выпили еще, а потом — еще, Тимоха сам не заметил, как заснул. А когда проснулся, то обнаружил, что во всем шинке на ногах уже не стоит никто. Кто валялся на полу, кто — на лавках. Даже шинкарь лежал на прилавке. Да что шинкарь! Сам Лесь Недоруба уткнулся носом в собственную недопитую кружку.

«Ну да, етишкина ж жизнь! — подумал Тимофей. — Ведь это ж надо так нажраться!»

Все-таки хватило ума проверить — на месте ли драгоценная сабля да кошель с деньгами. Все было при нем. Правду говорят, что не принято у казаков воровать у своих. Вот отобрать — это могли. Тимоху, как это обычно было после изрядного перепоя, потряхивало. Вытащив из-под носа у Недорубы кружку, он допил горилку. Полегчало. Немножко посидев, Тимофей решил-таки идти до дому, до мазанки бабки Одарки. Подумал — а не стоит ли поискать еще вудки, но передумал. «Голову поправил, а коли еще выпьешь, так и вовсе развезет. Дойду до Одарки, да там вместе с Косткой еще похмелюсь», — решил Акундинов, осторожно пробираясь между «павшими» казаками.

Возможно, этим решением Тимофей спас сегодня свою жизнь. Ну, коли не жизнь, так свободу.

Тимофей шел навеселе. Однако он уже был не настолько пьян, чтобы не услышать чьи-то шаги «Тать? — подумал он. — Или тот самый москаль?»

Дорожка, по которой он шел, петляла. После очередного поворота Тимоха встал, укрылся за ближайшим деревом и стал ждать…

Крадучись, будто кот, подбирающийся к хозяйскому салу, по дорожке шел давешний москаль. В темноте было незаметно, насколько он пострадал от казачьих кулаков, но коли шел сам, то, стало быть, не слишком…

Акундинов осторожно вытащил из ножен саблю, а когда москаль поравнялся с деревом, то рубанул по его лицу.

Москаль, опешив от неожиданности, глухо зарычал от боли и схватился руками за рану, пытаясь остановить брызнувшую кровь. Тимоха, воспользовавшись замешательством, ударил русского эфесом по голове, сбив его с ног.

Стоя над распростертым москалем, Акундинов приставил саблю к его горлу и спросил:

— Кто такой? Кто послал?

— Да пошел ты к едреной матушке! — выматерился москаль, держась одной рукой за раненую щеку, а вторую пытаясь засунуть под полу кафтана…

— Я-то пойду, — миролюбиво согласился Тимофей, от всей души пнув преследователя в плечо, отчего тот сразу же остановил руку и застонал от боли. — А вот ты-то куда пойдешь?

Пока русский стонал, Акундинов вытащил у него из-за пазухи небольшой пистолет.

— Хорошая штука, — одобрил Тимоха, пряча оружие за пояс. — Сгодится. Ну, — обратился он к москалю, — звать тебя Петром, это я слышал. А фамилия-то как? Сам-то кто таков будешь?

Свой вопрос Акундинов сопроводил несколькими ударами.

— Протасьин я, Петр, — ответил тот. — Сын дворянский.

Несмотря на темноту, Акундинов рассмотрел недобрые глаза Протасьина.

— А! Сын дворянский? — усмехнулся Тимофей. — А чего же только сын? А чо сам-то, не дворянин, а, сукин ты сын? И чего же ты тут делаешь?

— Имения у меня нет, потому на службе состоять не могу, — глухо отозвался тот, — батька у меня дворянин, а я — в приказчиках хожу. За товаром я…

— А товар-то у тебя какой? Уж не живой ли товар возишь? Может, девок татарам продаешь, а? Да за такое дело тебя казаки голой жопой на кол насадят. Или брюхо распорют да кишки к дереву прибьют, а потом бегать вокруг столба заставят.

— Не твое дело, сволочь! — попытался было возмутиться Петр, но, получив еще пару ударов в живот, замолк.

— А не с Посольского ли ты приказа? — вкрадчиво поинтересовался Тимофей. — И не пес ли гончий?

— Да пошел ты…

— Це-це, — по-татарски поцокал языком Тимофей. — Чего ж ты, холоп драный, царской-то особе грубишь?

Акундинов, сев на грудь Протасьина, взял саблю одной рукой за рукоять, а другой — за самый кончик острия и ласково сказал:

— Вот смотри, сын дворянский… Сейчас, если ты мне не расскажешь, кто такой да зачем сюда явился, то буду тебе горлышко пилить… Вот так вот…

Медленно протягивая клинок от себя и на себя, как двуручную пилу, Акундинов стал пилить горло…

— Стой! — не выдержав, захрипел Протасьин. — Правду скажу. Убери.

— Н-ну! — поощрил его Тимофей, но саблю не убрал. — Говори, дворянский сын!