Читаем Десятый голод полностью

Этот старый фибровый чемоданчик мне особо дорог. Крышка его на внутренней стороне обклеена идолами моей молодости: Джо Луис, Рокки Марчиано, Демпси, Примо Карнера… По сей день их имена звучат моему уху сладкой музыкой. А вот капа — изготовлена у лучшего в городе дантиста по протекции Бейли. Она побурела от времени — капа, потеряла всю эластичность, однако по сей день отлично служит, ибо прикус почти не истерся. Старенькие боксерки! Краска с них слезла, подошвы блестят от канифоли, точно стеклянные. А вот бинты, вот трусы… На трусах у меня не три, а пять резинок на поясе, как у профессионалов, а внизу на бедре вышито «ИК» — сей вензель вышивала мать, и трусы эти мать моя шила, но бокс она ненавидела. Зато отец не пропустил ни одного боя… Потом кладу в чемоданчик носки, трикотажный костюм, бандаж с алюминиевым щитком: с этими вещами связаны мои золотые воспоминания, в них я чувствую себя как бы в старой шкуре и не совсем гадиной. Вся беда моя в том, что одним своим поступлением в медресе я сразу переплюнул все подвиги дядюшки Ашильди! Тот хоть своих не резал, а я заделался палестинцем. Стал врагом Израилю и всем на свете евреям, а дороже Израиля у нас ведь нет ничего… О себе я думаю с содроганием: «Родители сидели по мне шиву, я для них умер как бы!» Но льщу себя слабой надеждой: «Они не такие уж идиоты, чтобы выбросить одеяло, потому что в нем завелась блоха…»

Запираю комнату и выхожу, иду прямо к «салихуну» — комната его над лестницей. Тихонько стучусь. Припадаю ухом к двери — к горячему дереву, пахнущему сандалом.

— Брат мой, ты спишь?

Тихо, тишина… Но вот заскрипели пружины. Сонный, дрогнувший голос осведомился:

— Кто там, о Аллах?

— Это я! Ты помнишь, ты не проспишь? Уже начало шестого, жара на убыль пошла, время почти пять с половиной.

— А, еврей… Аллах сотворил зной, Аллах сотворил стужу, от них еще можно скрыться, а от евреев куда нам бежать!

Я скриплю за дверьми зубами: «Дикарь человек Ишмаэль, моя рука на тебе!» Но молча проглатываю оскорбление, оно в духе времени, в духе нового жанра.

— Короче, Тахир, ты придешь драться?

Несколько долгих минут мне слышатся сладкие, протяжные зевки, хруст суставов. Затем возникает сопение: он тугодум, «салихун», природа его сопений мне хорошо известна. Потом он орет на все медресе, на всю Бухару:

— Ты дразнишь тигров, еврей! Араб никогда не стремится пролить чужую кровь, но, если его озлобить… Пойди, почитай Джахиза[67]! Вам мало, что вы убили вождя? О, не беспокой себя, я приду, все мы придем! Можешь собрать на этот бой всех евреев, всех русских, но только вели им сначала приготовить тебе местечко на кладбище — у них будет тоже траур сегодня!

Продолжая себя распалять, вовсю бушуя и разоряясь, этот трус так и не открыл дверь. Зато бежали сюда все его соплеменники — босые, в одних трусах, точно я резал здесь «салихуна» тупым ножом.

Выхожу из-под купольных сводов и иду во Дворец пионеров. Солнце свалилось к закату, от густых дубов за чугунной оградой лежат дырявые тени до самых трамвайных линий. И ни души на улице, лишь все фасады увешаны красными флагами в черных лентах.

Там, за чугунной оградой, в дубовых недрах дворца шелестят струи фонтана — дюжина мраморных лягушек, а в центре лежит мраморный крокодил. В детстве мы этих лягушек любили седлать и стреляли водяными струями по крокодилу, как из автомата… «Интересно, а как „салихун“ намерен убить меня? Утаил сегодня на стрельбище автомат, гранату? На кулаках тягаться ему со мной бесполезно, тут его шансы равны нулю, а поди же ты — второй раз уже слышу сегодня угрозу, что он убьет меня».

Смотрю в прохладные недра дубовой рощи, и в памяти возникают два старых лося, ступавшие некогда по этим мхам цвета влажного изумруда. Вижу, как падают осенью желуди, как хрустят под копытами могучих животных. Здесь я впервые увидел Бейли! Прыгает через скакал очку, а лоси стоят рядом, и мокрые ноздри у них нервно вздрагивают. «Пушт, пушт!» — сопит и фыркает старый Бейли, а мы, восхищенные пацаны, сидим на чугунных скамьях и смотрим на тренера. В головенке моей роятся мысли: «Ну и прыгает, ну и дает — легендарный Бейли, чемпион мира, американец! Говорят, что тоже из наших, еврей…» Со всех трех прилегающих к дворцу улиц липнут к решеткам прохожие. Дивятся и восклицают громко: «Во класс, во молодчик!» И старик выделывает со своей скакалкой невероятные трюки, настоящий аттракцион — целый час в бешеном темпе! И никто из нас не мог никогда так орудовать со скакалкой…