Читаем Десятый голод полностью

Душно и нечем дышать, в глазах у меня бьются кровавые жилки. Я посылаю шефу длинный и равнодушный взгляд — на кой черт мне глядеть в его личное дело, я вам, шеф, и так верю!

— Гораздо легче было работать в Африке, с хамитами, эти намного проще — без гонора, без спеси. Язычники, одним словом, лишенные религиозных бредней о высшей силе. С ними так у нас было: вот автомат, вот враг, и марш, марш в бой за родину и свободу… А ислам, ну что ислам? Всего лишь слепок с иудейского монотеизма. И вся песенка их уже спета, несмотря на нефть, на их миллиарды. Россию и Израиль они ненавидят! Израиль — из ревности, тупой зависти, а русские для них — сатана, лик самого сатаны, шайтан…

Он излагает мне сейчас самые сокровенные свои мысли, исключительной важности, по крайней мере для него. Вливает в меня эти мысли, как в драгоценный сосуд. А я, с трудом шевелясь, обливаясь тягостным потом, даю понять шефу: вливайте, шеф, сколько угодно вливайте, я и есть этот сосуд!

— А ведь на Ближнем Востоке поднимается сегодня империя иудейская вопреки всем догматам классического ислама и христианства! Дескать, евреев Бог наказал и рассеял, и все, и крышка евреям во веки веков. Но правы оказались как раз пророки еврейские, и это мало кто понимает даже из наших, из тех, кто на самом верху. Израиль сегодня, как камешек, как снежок, но этот Израиль вот-вот сорвется со страшной горы и весь мир расколет, всех сокрушит на своем пути… Ты сам, кстати, Даниила-пророка читал?

…Там, в ротонде, в уединенном «фонарике», служившем некогда муэдзину для утренних и ночных намазов, соткалось у меня представление, кем является Хилал Дауд, человек явно славянского происхождения. Соткалось медленно, словно петли на спицу, с его неожиданной фикс-идеей спасти Россию, вопреки наступающему концу света.

В медресе у нас никакого он курса не вел и ничего не преподавал, но все откровенно и просто называли его рукой Москвы, и было вполне естественно, что никому в медресе Хилал не отчитывался, а по какой-то неведомой нам иерархии даже сам таинственный начальник диван аль-фадда каждое утро шел к нему на доклад либо за новой инструкцией. Любой наш поступок, любое слово, оброненное в стенах гадюшника, с поражающей быстротой становилось достоянием его ушей. Короче — представлял у нас наивысшее начальство.

Большую часть дня он проводил в ателье, перепачканный белилами, киноварью, читал Библию, валяясь на грубо сколоченном топчане, покрытом ветхим гилемом[58] и рваными одеялами, или шлялся по городу с мольбертом в руках и со складной треногой. В сумерки же или ближе к ночи он приходил, как правило, к Ляби-хаузу и пребывал несколько часов в полном уединении. Слушал пение перепелок, заключенных в нитяные клетки, висевшие гроздьями на плакучих ивах вокруг смарагдовых вод хауза, молча наблюдал собачьи и перепелиные бои.

Напротив чайханы, на другой стороне хауза, были растянуты пестрые палатки областного цирка. Каждый вечер, едва появлялись звезды и всходила слабо позлащенная луна, на каменный майдан высыпали маги, фокусники, заклинатели змей в диковинных одеждах. Канатоходцы крепили канат и поднимали рогатки на страшную высоту, а после ходили там, над купами высоких карагачей, освещенные снизу юпитерами. Больше всего собирали народу борцы, их было штук восемь — слоноподобные палваны[59]. Усатые и свирепые на вид, как черти. Палваны натирались маслом, перепоясывались кушаками и боролись по круговой системе. Закончив борьбу между собой, один из них выступал на середину ковра и громко начинал вызывать на поединок любого из публики. Объявлял, что победитель получит приз — казан плова, а рукой показывал, какой именно: тот самый сорокаведерный, под которым клокочет сейчас адское пламя в чайхане напротив. В публике наступало смятение, маленькие водовороты, волнение, мальчишки летели к Хилалу Дауду, который сидел в это время на топчане под плакучими ивами, сидел с мечтательным выражением, свойственным человеку искусства, сложив по-восточному ноги, — мальчишки тащили его к палванам. Он выходил на ковер, обнажался по пояс и начинал разминку. Публика видела диковинные элементы из карате и самбо, нечто рубящее ногами и руками, дикие развороты, прыжки в воздухе, сопровождаемые звериными воплями, и обмирала от восхищения… Этих схваток я лично не видел, но те, кто присутствовал, с восторгом рассказывали, что все кончалось вничью, кончалось грандиозным пиршеством: народ валил в чайхану, непобедимый палван угощал, как и было обещано, пловом, а стойкий русский угощал народ шашлыками, чаем, лепешками.