Читаем Десять лет в изгнании полностью

Из Осерра она перебралась в Руан: этот город был на несколько лье ближе к столице, куда влекли ее все воспоминания, все привязанности ее детства.[129] В Руане она, по крайней мере, могла ежедневно получать письма из Парижа; беспрепятственно проникнув внутрь того круга, какой был очерчен императорским приказом, она возымела надежду, что этот роковой круг постепенно разомкнется. Лишь тот, кто сам жил в изгнании, поймет, что творилось в ее сердце. Префектом департамента Нижняя Сена был в ту пору г-н де Савуа-Роллен: известно, с какой жестокостью и несправедливостью его несколькими годами позже лишили этой должности;[130] у меня есть основания полагать, что среди обстоятельств, навлекших на него гонения, не последнюю роль сыграли дружеское расположение к матушке и сочувственное отношение к ней в пору ее пребывания в Руане.

Пост министра полиции занимал в это время Фуше. По словам матушки, он взял себе за правило творить лишь то зло, какое необходимо для достижения цели.[131] Прусская монархия только что пала;[132] на континенте не осталось ни единой страны, которая боролась бы против Наполеона; никто не сопротивлялся ему и внутри страны, а значит, не мог дать повода для беззаконных гонений; к чему же было подвергать матушку преследованиям совершенно безосновательным? Итак, Фуше позволил матушке поселиться в двенадцати лье от Парижа, в поместье г-на де Кастеллана.[133] Там она закончила «Коринну», оттуда наблюдала за ее печатанием. Уединенная жизнь, какую вела матушка в этом поместье, исключительная осторожность, с какой она себя держала, чрезвычайно узкий круг смельчаков, которые, не боясь навлечь на себя немилость, приезжали ее проведать, — всего этого достало бы, чтобы успокоить деспота самого подозрительного. Но Бонапарту этого было мало: он желал, чтобы матушка полностью отреклась от своего таланта, чтобы она бросила писать даже о предметах, самых далеких от политики. Впрочем, как мы скоро увидим, и это отречение не смогло уберечь ее от все ужесточавшихся преследований.

Сразу после выхода в свет «Коринны»[134] на матушку обрушилась весть о новом изгнании; все надежды, которыми она утешала себя в продолжение нескольких месяцев, развеялись, как дым. Весть эта доставила матушке особенно сильную боль, ибо, по роковой случайности, приказ, осуждавший ее на разлуку с родиной и друзьями, был подписан 9 апреля — в годовщину смерти ее отца.[135] С сокрушенным сердцем матушка возвратилась в Коппе; оглушительный успех «Коринны» лишь ненадолго отвлек ее от ощущений горестных.

Меж тем то, чего не смогла сделать литературная слава, оказалось по силам дружбе: благодаря участию, какое встретила матушка по возвращении в Швейцарию, она провела там лето с куда большей приятностью, чем могла надеяться. Среди ее добрых знакомых нашлись даже такие, которые для того, чтобы ее проведать, нарочно приехали из Парижа; принц Август Прусский, обретший свободу после заключения мира, сделал нам честь своим посещением и по дороге на родину провел несколько месяцев в Коппе.[136]

После своего пребывания в Берлине, которое так безжалостно прервала смерть ее отца, матушка не прекращала изучать литературу и философию Германии; однако для того, чтобы завершить изображение этой страны, которое она намеревалась предложить французской публике, ей нужно было побывать там еще раз. Осенью 1807 года она отправилась в Вену, где ожидало ее общество князя де Линя, княгини Любомирской, вдовы маршала, и прочих особ, обладавших учтивыми манерами и умением вести непринужденную беседу — талантами, какие всегда имели в глазах матушки столько прелести. [137] Австрийскому правительству, изнуренному войной, недоставало в ту пору сил для преследования собственных врагов; что же касается Франции, то австрийцы старались сохранить в отношениях с нею толику независимости и достоинства. Жертвы Наполеоновой ненависти еще могли рассчитывать найти в Вене защиту от гонений, поэтому год, который матушка провела в этом городе, оказался самым спокойным из всех, какие выпали на ее долю после изгнания из Франции.

Возвратившись из Швейцарии и принявшись за сочинение книги о Германии, которой она посвятила два года,[138] матушка не замедлила убедиться в том, как быстро набирает силу тирания императора, как стремительно и неодолимо овладевает людьми жажда занять выгодное место и боязнь впасть в немилость. Разумеется, и в Женеве, и во Франции оставались люди мужественные, которые сохраняли верность жертве Наполеона и в несчастье; однако всякий, кто занимал должность в государственной службе или притязал на нее, старался обходить матушкин дом стороной и уговаривал людей робких последовать его примеру Матушка страдала от всех этих проявлений раболепства, которые различала с величайшей проницательностью; однако чем больше несчастий обрушивалось на нее, тем тщательнее она скрывала свои мучения от людей, ей близких, и тем деятельнее окружала себя атмосферой умственной, которая, казалось, была несовместна с уединением.