Читаем Десять лет в изгнании полностью

Чтобы подготовить переход через Сен-Бернар, Бонапарт отправился в Лозанну.¹⁶⁵ Французские полки один за другим пересекали мирные швейцарские долины, жителям которых пристало бросать взоры лишь на окружающую их восхитительную природу. Я приехала в Швейцарию, намереваясь, по обыкновению, провести лето с батюшкой, примерно в то самое время, когда французская армия переходила через Альпы. Стояли прекрасные летние дни, и по вечерам, на берегу озера, я почти стыдилась самой себя: я понимала, что негоже тревожиться о вещах земных при виде этого ясного неба и этих чистых вод, однако не могла сладить со снедавшим меня беспокойством. Я желала Бонапарту поражения, ибо только это могло бы положить конец его тирании, однако еще не смела признаться в своем желании;¹⁶⁶ между тем префект департамента Леман г-н д’Эмар, бывший депутат Учредительного собрания, памятуя о тех днях, когда мы вместе лелеяли мечту о свободе,¹⁶⁷ слал ко мне курьера за курьером с сообщениями о победах, одерживаемых французами в Италии. Мне было бы очень трудно объяснить этому человеку, впрочем весьма достойному сочувствия, что в эту пору Франции было бы куда лучше потерпеть поражение; так называемые добрые вести, которые он мне присылал, я принимала с притворной радостью, мало подобающей моему характеру Впрочем, разве в последующие десять лет нам не пришлось постоянно узнавать о победах Бонапарта, которые оборачивались бедствиями для всех и каждого, победах, которые заставили многострадальную Францию забыть, что такое счастье?

В течение двух часов казалось, что сражение при Маренго будет выиграно австрийцами, и только оплошность генерала Меласа, который чересчур положился на собственную удачу, вкупе с отвагой генерала Дезе принесли победу французам.¹⁶⁸ Все те два часа, когда битва казалась проигранной, Бонапарт, глубоко задумавшись, уронив голову на грудь, медленно разъезжал верхом перед своими войсками; лучше умея противостоять опасности, нежели несчастью, он ничего не предпринимал и ждал помощи от судьбы. Так он поступал в жизни неоднократно и всякий раз оказывался в выигрыше. Я уверена, что, найдись среди его противников человек не только честный, но и непреклонный, Бонапарт спасовал бы перед такой преградой. Он предпочитает иметь дело с людьми слабыми и безнравственными; на первых он наводит страх, вторых ставит себе на службу. Встретив же человека честного, он, кажется, тотчас утрачивает все свои способности, точь-в-точь как дьявол при виде крестного знамения.

Перемирие после сражения при Маренго было заключено на условиях, весьма невыгодных для Австрии: ей пришлось уступить Франции весь север Италии.¹⁶⁹ Даже продолжая одерживать победы, Бонапарт не смог бы добиться большего. Однако европейские державы уступали ему то, за что могли бы еще побороться, так охотно, словно почитали за честь отдать все. Они спешили извинить Наполеону его несправедливости, узаконить его победы; допустим, им было не по силам его одолеть, но они могли бы по крайней мере не облегчать ему задачу. Это самое малое, что требовалось от правительств старых европейских держав, однако они ничего не понимали в новом положении дел, а Бонапарт настолько ошеломил их смесью угроз и посулов, что они полагали, будто выигрывают, отступая, и радовались слову «мир», как если бы оно значило то же, что и прежде. Фейерверки и поздравления, обеды и пушечные залпы по случаю заключения мира чередовались точно так же, как прежде, однако на сей раз мир не только не залечивал раны, но, напротив, для правительства, его подписавшего, был равносилен смертному приговору. Бонапарт ни одну державу не истребляет сразу; он вонзает топор в дерево и предоставляет ему чахнуть до тех пор, пока новые удары не довершат его гибель.

Бонапарту повезло и с монархами, занимавшими в ту пору европейские престолы. Особенно многим обязан он Павлу I; русский император проникся к нему такой же страстной любовью, какую питал его отец к Фридриху Второму, и бросил Австрию, еще пытавшуюся оказывать Франции сопротивление, на произвол судьбы. Бонапарт убедил Павла I в том, что если две великие империи — Восточная и Западная — придут к согласию, в Европе на много столетий воцарится мир, и Павел, в натуре которого было нечто рыцарское, дался в обман.¹⁷⁰

Для Бонапарта иметь дело с коронованной особой, которую так легко воодушевить и в характере которой буйство смешано со слабостью, было великой удачей; неудивительно, что смерть Павла так сильно его опечалила: мало кого он мог обманывать с такою легкостью.