Читаем Десантура полностью

— Да каким там местным, — горько махнул рукой Полкман. — Побили там местных. Кого помоложе угнали в Демянск на работе. Старух же… Эх…

Партизан помолчал, а потом продолжил:

— Оставлю я тебе, товарищ подполковник, эти мешки. Поделите меж собой.

Тарасов хмыкнул:

— Издеваешься? По полгорсти на брата выйдет. Лучше с ранеными отправьте на базу. Врачи рады будут.

— Врачи? — удивился Полкман.

— Врачи, Мартын Мартынович, врачи. Жрать нечего, так раненые придумали кору жрать с деревьев. Как зайцы. А желудок-то не заячий. Человечий. Ну и мучаются запорами. Так что твои семечки в самый раз будут. Вместо касторки. Может и не помогут, а все одно больше нечем. Гриншпун! — крикнул Тарасов, увидав, что уполномоченный особого отдела приближается к ним. — Гриншпун! Иди сюда, с партизанами познакомлю!

Гриншпун подошёл молча и ожег холодным взглядом Полкмана:

— Ваши документы!

Полкман удивился:

— А вот нет документов! Вона два мои документа — сыновья. Один — Мартын, другой — Давид!

— Документов нет? Почему? — прищурился особист.

Тарасов захотел было придержать озлившегося особиста, но придержал сам себя. По-своему Гриншпун был прав. Мало ли кто по лесам шляется…

— Не успел захватить, когда из дома через окно сигал. А пацаны мои — взяли. Успели, — набычился Полкман.

Гриншпун подозвал сыновей партизанского командира. Долго изучал их комсомольские билеты. Сверял фотографии с лицами. Сыновья были в отца. Такие же медведи здоровенные. И суровые.

— Взносы за полгода не уплачены… — задумчиво сказал Гриншпун, вертя в руках комсомольские билеты.

— Кровью платили, — ответил за сыновей Полкман. — И своей, и чужой.

— Кто этот человек? — не обращая внимания на Мартына, спросил парней уполномоченный.

— Отец, — ответил тот, который побольше в размерах. — Полкман Мартын Мартынович. Командир демянского партизанского отряда.

— Давид… — протянул Гриншпун парню его билет. — Больше на Голиафа похож.

Парень не улыбнулся шутке. А документ завернул в тряпочку и сунул за пазуху.

— Значит, подтверждаете? — спросил особист у второго — тоже Мартына.

Тот молча кивнул.

— Ну, ну… — неопределенно ответил Гриншпун. Потом повернулся к Полкману:

— Извините. Работа такая… Николай Ефимович, вы закончили с ними? Поговорить надо.

Тарасов вместо ответа шагнул к Полкману:

— Мартын Мартынович, сейчас вас боец проводит к врио начштаба, там решите технические вопросы, лады?

Полкман кивнул.

— Полыгалов! Проводи партизан!

Рядовой Полыгалов, ставший порученцем Тарасова, после того, как в штабном шалаше погиб вместе с Шишкиным и лейтенант Михайлов, махнул Полкману и сыновьям рукой. Проходя мимо особиста Мартын-старший не удержался и буркнул:

— Шлемазл. Поц гойский.

Буркнул тихо. Но так, чтобы Гриншпун услышал.

Тот не удержался от улыбки, когда партизаны скрылись в лесу:

— Надо же, ну никак не думал, что меня тут еврейским матом обложат…

— Борис, — Тарасов улыбку не поддержал. — Ты что за спектакль устроил? Членские взносы приплел какие-то?

— А они, командир, и впрямь не уплачены. Впрочем, это не мое дело…

— Именно! — перебил его подполковник. — У тебя что, паранойя разыгралась? Мужики у нас раненых заберут и на Гладкий Мох на санях отвезут. Понял?

— А ты уверен, что на Гладкий Мох? — перебил Тарасова Гриншпун.

Тот осекся от неожиданности.

— Ты что…

— Идемте, товарищ подполковник…

И Гриншпун зашагал в ту сторону, откуда появился несколько минут назад.

Тарасов поспешил за ним.

Через полчаса они были на месте.

Месте происшествия, которое было оцеплено взводом охраны.

— Смотри, подполковник. — Гриншпун сдернул тряпку с котёлка, стоявшую рядом с костровищем.

— Ну, котёлок… — пожал плечами Тарасов.

— Ближе смотри, — особист осторожно, как что-то противное, взял круглый котёлок за проволочную ручку и поднес к лицу комбрига.

— Жирный изнутри. И мясом, вроде пахнет. И что?

— Идем дальше, — отбросил котёлок особист. Он зашёл за кусты. Под ними лежал десантник, укрытый дерюгой.

— Вчера, видать, помер. Вечером. Или ночью.

Гриншпун сдернул дерюгу. Тарасов, привыкший, кажется, ко всему резко отвернулся.

Штаны и подштанники бойца были разрезаны и стащены до колен. А с обоих бедер срезано мясо до отливающих голубым костей.

— Часть сожрали, паршивцы. А часть бросили в кустах. Видать, засек кто-то. Они и смылись.

— Кто они-то, не темни, особист!

— Из второго батальона ночью пропали двое. Рядовые Топилин и Белоусов.

— Белоусов, Белоусов… Баянист, что ли?

— Ну да. Синенький скромный платочек.

— Вот же…

Тарасов, казалось, растерялся. Что угодно, но только не это! Предательство казалось ему невозможным. Да ещё и…

— Вечером они парой были в охранении, около лежки раненых. Смена их не обнаружила. Стали искать, нашли вот это, — кивнул Гриншпун на котёлок. — А потом партизаны являются. Месяц не было, а тут взялись. Может, полицаи?

— Непохоже, уполномоченный. Непохоже. Слишком быстро для полицаев они явились.

— Зато как им удобно. Сотню раненых без боя в плен утащат. Подумай, командир. Нельзя им доверять.

Растерянность Тарасова прошла быстро:

— Решим на заседании штаба. Бойца похоронить. И молчок! Не хватало мне ещё людоедства, твою мать…