Читаем Десантура полностью

Необходимо было что-то предпринять. Но что? Идти по этой густой жиже почти сотню километров и с боем прорываться через линию фронта? С ранеными на руках?

— Твою же мать, все руки отбил… — внезапно сказал один из бойцов, когда Жук проходил мимо.

Капитан повернулся к десантнику. Этот был не из его батальона. Легкораненый.

— Фамилия, рядовой? Сиди, не вставай.

— Рядовой Пекахин, товарищ командир, — глядя сверху вниз, ответил боец.

— Почему ругаешься при комбате? — Война войной, а дисциплину поддерживать надо.

— Диск никак не могу зарядить, — пожаловался Пекахин. — Пальцы поморозил, не слушаются.

И впрямь. Диск для ППШ на семьдесят два патрона и здоровыми руками зарядить сложно. Пружина так и норовит выскочить и в лоб дать. Собирай потом патроны в снегу, ага… А пальцы у парня и впрямь… Почерневшие, опухшие…

— Эт ерунда, боец. Главное, чтобы обмороженными пальцами ширинку вовремя расстегнуть иначе…

— Иначе что?

— Валенки обледенеют.

И Жук пошёл дальше.

Бойцы, слышавшие диалог немедленно заржали. А ведь и впрямь. Ночью до минусовых температура ещё опускается. Уснешь в мокрых — скукоживаются, обледеневают. У большинства валенки уже истерты до дыр. Вон, пацан сидит, пытается из обломка лыжи к дырявой подошве дощечку примотать. Проволочкой.

— Ботинки бы взял с убитых, — сказал ему капитан.

— Не могу, товарищ капитан…

— Да сиди, сиди. Экономь силы. Почему не можешь?

— Мама не велела с мёртвых брать, — ответил боец и продолжил свое нелёгкое дело.

— А босиком по снегу мама велела бегать?

— Нет, конечно, товарищ капитан. Велела беречь себя.

— Вот и береги, боец. Иди к врачам и подбирай себе обувь с убитых. И не майся херней. Бегом! — рявкнул неожиданно комбат.

Боец аж подпрыгнул от неожиданности. Из положения сидя.

— А у тебя чего, Петряев? — этого Жук помнил.

— Да вот лыжу поломал… — вздохнул ефрейтор Петряев.

— А на хрена бинтуешь?

— Так больше нечем, товарищ капитан!

— Думаешь, поможет?

— А я не попереком, я вдолем сломал, товарищ капитан, — удручённо вздохнул Петряев.

— Ты как умудрился-то? — удивился комбат.

Вместо ответа ефрейтор только пожал плечами. И продолжил бинтовать длинную трещину, расколовшую лыжу до самого крепления.

— Думаешь, пройдешь по этой чаче? — кивнул Жук на окружающую грязь?

— Имущество-то казенное, товарищ капитан! — хозяйственно ответил ефрейтор. — Как бросить-то?

На это Жук только покачал головой.

И пошёл дальше.

Оглядывать своё измученное воинство в грязно-чёрных, дырявых маскхалатах.

А под утро батальон неожиданно для немцев ударил по позициям, находившимся по другую сторону оттаявшего болота. Как десантники прошли через жижу и топь, волоча за собой раненых, проваливаясь в ледяную топь порой по грудь — никто, кроме них самих, не знает. Боевое охранение немцев тоже об этом рассказать не смогло. Сдохли, сволочи, вырезанные штык-ножами от «СВТ». А не надо спать у костра хваленым эсэсовцам.

И сводный батальон капитана Жука, прорвав окружение, вышел на, так называемый, «оперативный простор» и пополз к северной дуге Демянского котла.

Не помчался, не понёсся, не пошёл — именно пополз…

* * *

Раз — шаг, два — шаг, раз — шаг, два — шаг…

Сколько таких шагов надо сделать, чтобы пройти семьдесят километров по мокрому снегу?

Примерно восемьдесят тысяч пятьсот шагов. А по времени? Смотря где и как… Не по мягкой земле, не по горячему асфальту, а по апрельскому снегу, проваливаясь по колено, иногда по пояс…

Раз — шаг, два — шаг…

На шее болтается автомат «ППШ». Бьет в грудь диском. При каждом шаге. В одно и тоже место.

Раз — удар. Два — удар.

Грудь болит от этих постоянных ударов.

Андрей попытался поправить ремень волокуши, чтобы удары эти смягчались об него. Не очень помогает. Через несколько шагов ремень сползает. Диск автомата снова бьет по одному и тому же месту.

— Живой? — Андрей хрипит примерно через каждые сто шагов.

— Угум, — мычит в ответ раненый в грудь — на вылет и, всего лишь, пулей — раненый. Андрей не знает — как его зовут. Не удосужился.

Иногда, Андрей начинает говорить с ним:

— Интересно, нам послевоенный билет выдадут потом? Хотя я бы его на довоенный лучше бы поменял. Ты как считаешь?

— Угум…

— Понятно…

И ещё пару шагов.

— Ты только это… Не расслабляйся. Дорога ещё долгая. Не близко мне. Тебя звать-то как?

— Угум…

— Угу, угу… — Андрей подтянул ремень «ППШ». Чтобы бил по другому месту. И снова зашагал.

Иногда падал. Идти по талым сосудам весеннего снега несколько тяжело.

Иногда падал специально, чтобы отдохнуть. Усталое тело все же требовало отдыха.

— Сто грамм бы сейчас. И покурить, да? Впрочем, тебе курить не надобно пока. Угу?

— Угум…

— И хлебушка…

— Угум…

— Нормально чего-нибудь можешь сказать?

— Мммм…

— Тоже не плохо… Идём?

— Угум…

Андрей снова зашагал вперёд. Колючие ветки подъельника порой били по лицу. Сначала он оборонял лицо рукой. Потом перестал. Тугая веревка волокуш сильно сдавливала грудь. Он просовывал под неё больные ладони в дырявых рукавицах под. Но — тут же — выдергивал их обратно. Слишком больно вереёвка елозит по волдырям, сдергивая кожу.

Андрей шагал и шагал по следам батальона, незаметно отставая от него.

На второй день он упал.