Читаем Держите вора полностью

— И мне тоже. Сегодня, некоторое время спустя. И не только мне. Другим тоже. Я их спрашивал: ну что это на нас нашло? Почему мы не отдавали себе отчета, а просто остервенело били, словно это наша привычная работа. Причем били до тех пор, пока не услышали голос Штрассера. Никто не мог мне сказать в ответ ничего вразумительного. Одни утверждают: во всей истории нет ничего предосудительного, хотя, разумеется, лучше бы было обойтись без избиения. Но ведь у итальянца был нож и он нам угрожал. Впрочем, все это уже в прошлом. Но для меня все случившееся еще не успело порасти травой. Я так и не могу понять, что же на меня нашло. И спросить мне некого, что за бес в меня вселился. Даже собственную мать боюсь спросить, потому что она наверняка скажет, что было глупо так себя вести, но теперь, мол, эта история уже отошла в прошлое, поэтому выброси все из головы. Но в том-то и дело, что все происшедшее до сих пор живо во мне. Может быть, для итальянца это уже в прошлом, если только смягчились его боли, но не для меня. Хайнц говорит, это был угар, такое иногда случается. Но это не был угар. Ведь если бы это был угар или какое-то безумное опьянение, то мы наверняка забили бы его до смерти. Но большинство били его без особого усердия, скорее так, словно это привычная для них работа. Подобно тому как человек при ходьбе не задумываясь переставляет ноги.

— Итак, мы оставили Каневари в покое. Он лежал на земле, не подавая никаких признаков жизни. Мы всполошились. Стали пинать его в бок ногами, приговаривая: «Эй, ну-ка поднимайся!»

Но итальянец не пошевелился, и тогда я подумал, что он без сознания. Я никак не думал, что мы его забили до смерти. Нет. Этой мысли я не допускал ни на секунду. Но, может быть, он потерял сознание.

Штрассер нагнулся над ним, повернул на бок. И тут мы увидели, что он в полном сознании. В его взгляде струился все тот же дикий свет — свет отчаяния. Это успокоило нас и заглушило все переживания, связанные с тем, что мы его избили.

Затем он поднялся с земли. Не без труда. Видимо, ему досталось больше, чем мы думали. Выпрямившись, итальянец отряхнул грязь со своего костюма. Когда он нагнулся, чтобы почистить брюки, мы подумали, уж не собирается ли он снова взять в руки нож. И тогда в воздухе опять мелькнули паши палки. Итальянец закричал: «No-o, нет».

«Ага, — проговорил Штрассер, — синьор говорит по-немецки».

Между тем горы погрузились в темноту. Ярко догорал костер, который мы разожгли, чтобы выкурить Каневари из норы.

«Теперь вместе с ним наверх, в хижину, — скомандовал Штрассер. — Надо будет поговорить о деньгах».

Пришлось опять подниматься в горы. Передвигались совсем медленно, потому что Каневари едва мог ступать на левую ногу. Мы дали ему палку, чтобы опереться. И он зашагал чуточку быстрее.

Когда мы наконец добрались до хижины, войти в нее оказалось невозможно, потому что Каневари запер дверь изнутри. Мы стали искать лаз и в конце концов обнаружили сбоку небольшое отверстие — четырехугольную дыру в стене, какие используются для просушки скошенного сена. Самый маленький из нас — Макс Флюман — крикнул: «Я тут пролезу». Мы помогли ему вскарабкаться на плечи Штрассера, он подтянулся и действительно пролез через отверстие. Он и открыл дверь изнутри.

Каневари оставил после себя жуткий беспорядок. На полу валялись газеты, на столе возвышались две пустые консервные банки. А вот украденного у нас варенья мы не обнаружили.

Он уже больше не протестовал и послушно прошел в комнату. Мы обступили Каневари и разглядывали его как достопримечательность. Штрассер закурил сигарету и сказал:

«Сначала надо забрать у него наши деньги. Потом приготовим что-нибудь поесть. — Обращаясь к итальянцу, он спросил: — Где наши деньги?»

Каневари сделал шаг назад. Его снова охватил страх. Он замотал головой и проговорил:

«Никакие деньги, никакие деньги!»

В этот момент он, разумеется, понимал, что сбежать ему не удастся и что он полностью в нашей власти. Его нижняя губа сильно распухла и стала совсем синей. Но это не по нашей вине. Наверно, он получил эту травму, когда прыгнул из окна или упал на откосе. Тогда же он, скорее всего, и вывихнул себе ногу.

На нем были светлые брюки, добротные горные ботинки и куртка с карманами и молниями. Конечно, у него болела нога и, разумеется, спина, по которой мы целую минуту или даже больше били своими палками. Итальянец осторожно несколько раз провел языком по припухлой нижней губе, которая стала совсем синей. Тем не менее он стоял, выпрямившись во весь рост, посреди комнаты, ни на что не опираясь.

Штрассер протянул ему пачку сигарет. Итальянец взял одну, сказал «grazie»[3] и сунул ее в рот там, где припухлость губы была меньше всего. Мы видели, что руки у него трясутся, причем так сильно, что он не в состоянии зажечь спичку. Поэтому Штрассер поднес ему ко рту свою зажигалку.

«Садитесь», — проговорил Штрассер.

Каневари сел на табуретку. Штрассер прислонился к столу. Мы дали итальянцу сделать пару затяжек, и он явно успокоился. Но потом он снова сказал: «Нет, нет, никакие деньги» — и замотал головой.