Читаем Державный плотник полностью

– А! Это ты, повеса, – весело сказала императрица. – Вот наделал тревоги Муфти.

Из куста во весь рост встал мужчина в одежде придворного сановника.

– Опять за старое принялся, проказник? – продолжала императрица, ласково улыбаясь.

– Как за старое, матушка-государыня? – отвечал царедворец, кланяясь.

– За мяуканье...

– Помилуй, матушка-государыня, это самое новое, самое новое дело мяуканье, даже, можно сказать, государственное дело, – отвечал вельможа.

– Как государственное, повеса?

– Да как же, матушка, не государственное: ныне коты во времени.

Императрица бросила на него лучи двойного света из своих немножко расширенных зрачков и, улыбаясь, ждала объяснения шутке.

– Да как же, матушка! Вон киевский кот сколько тревоги наделал тамошнему генерал-губернатору Федору Матвеичу Воейкову.

– Да, да, тумульту наделал изрядного.

– Как же-с! А султан турецкий, сказывают, этому Ваське-киевскому, за учинение им зла врагу султанову – великой царице северной Пальмиры, обещал прислать орден шнурка, коли Васька останется цел.

Императрица задумчиво улыбалась.

– Ах, Левушка, Левушка, ты все такой же повеса остался, как тогда, помнишь, еще в молодости.

«Повеса», или «шпынь», как его называл Фонвизин, Лев Александрович Нарышкин, или вернее «Левушка», комически махнул рукой, – конечно, на молодость...

В это время на аллее показались две фигуры, торопливо шедшие по направлению к императрице. В руках одного из них была папка с бумагами, у другого – небольшая чернильница, утыканная перьями и карандашам.

– А! Кровопийцы идут, мухи государственные, что вам, матушка, и дохнуть не дадут, все на ухо жужжат, – заметил Левушка, гримасничая.

– Да, Лева, много нам дела, теперь не до мяуканья, – грустно сказала императрица.

Пришедшие были неизменные докладчики наиболее важных дел по внутреннему государственному управлению, генерал-прокурор князь Вяземский и генерал-фельд-цейхмейстер граф Григорий Орлов.

Они издали почтительно поклонились императрице и остановились.

– С добрым утром, – ласково сказала государыня – что же вы не идете?

– Не смеем, ваше величество, приблизиться, – тоном пасмурного сожаления отвечал Вяземский.

– Почему же так? – несколько дрогнувшим голосом спросила Екатерина;

– Бумаги с нами, государыня, из неблагополучного места, из Москвы, – отвечал Орлов.

– Что же такое? Что там? – еще тревожнее спросила императрица.

– Простите, ваше величество, – нерешительно заговорил Вяземский, – курьеры прискакали из Москвы с эстафетами экстренными.

– Давайте же их мне, – рванулась императрица.

И Вяземский, и Орлов несколько отступили назад. Они казались смущенными. Императрица заметно побледнела.

– Что же, наконец, там? Давайте бумаги!

– Выслушайте, государыня, и не извольте тревожиться, – по-прежнему, не торопясь, начал Вяземский, – зная ваши матернии попечения о своих подданных, для блага коих вы готовы жертвовать вашим драгоценным здоровьем, мы осмелились не допустить этих эстафет до ваших рук, трепеща за вашу жизнь, и сами вскрыли их, приняв должные предосторожности. По тому же самому мы и не осмеливаемся приблизиться к особе вашего величества.

– Благодарю, благодарю вас, но я желаю знать, что же там, – несколько покойнее сказала Екатерина.

– В Москве неблагополучно, ваше величество. Вот что доносит Еропкин.

Императрица вошла в ближайший павильон, а за нею и докладчики. Князь Вяземский развернул бумагу и погрозил собачке, которая хотела было к нему подойти. Тогда Левушка взял собачку за ошейник и уложил на ближайшую скамейку:

– Куш-куш, не подходи к ним, они бука.

Вяземский откашлялся и начал читать:

– «К беспримерному сожалению, ожидание превосходящей бедства и ужаса наполненный случай необходимо обязывает меня, всемилостивейшая государыня, и сверх моего рапорта генерал-фельдмаршалу графу Петру Семеновичу Салтыкову, как своему собственному командиру, все нижайше представить и от себя о том происшествии, которое подвергало столичный вашего императорского величества город наисовершенному бедствию, состоящем в том, что народ, негодуя доднесь на все в пользу их повеленные от вашего императорского величества мне учреждения о карантенах и других осторожностях, озлились как звери и сего месяца 15 дня сделали настоящий бунт, вбежав в Кремль и разоряя архиерейский дом, искали убить оного. Но, как съехал сей бедный агнец скрытно в монастырь Донской, то выбежав и туда в безмерном пьянстве, злодеи до трехсот, 16-го поутру, убили оного мучительски до смерти».

Екатерина в ужасе всплеснула руками: «Боже мой!» Она была бледна. Зрачки глаз расширились.

Все молчали.

– Ну, что же еще? Прошу, продолжайте, – в голосе ее слышались слезы.

Вяземский продолжал, но так тихо, что едва слышно было: