«Убивши же до смерти архиерея Божия, – говорит самовидец, – отступили мало, скверня языками своими воздух. Присмотря же, что единая рука, правая, отмашкою двинулася, принялися паки бить кольями по голове. Отступивши же несколько, увидели, что пожался тот священный страдалец раменами, то и третично били, дондеже церковник некий, поп гулящий, диавольской церкви слуга, последним довершил ударом, отрубя несколько от главы коя часть над глазом, и осталася та часть висящею даже доднесь, лета от рождества Господа и Спаса нашего Иисуса Христа 1771-го, от страдания же и распятия за ны 1738, месяца септемврия с 16-го по 18-е число, ни пси лютии, трупы язвенные по граду поядающие, ни врани хищнии, оных язвенных клюющие, не дерзаша оных честных мощей святителя касатися, и токмо врабии невиннии, сиречь воробушки малии, над архиереем Божиим горестно чиракахут».

IV. УСМИРЕНИЕ «БОГОРОДИЦЫНЫХ РАТНИЧКОВ»

По убиении Амвросия дикие защитники Богородицы, или «Богородицыны ратнички», как их назвал «гулящий попик», тут же около Донского монастыря сотворили военный совет, что предпринять дальше для упрочения своей власти в новозавоеванном городе и для приведения его в порядок.

Власть диктатора Москвы сама собою попала в руки громадному солдатине с сивой косой, дяде Савелию, по прозванию Бякову. Диктатуру эту разделял с ним Васька, дворовый человек Раевских, что первый ударил колом Амвросия. К ним присоединился еще и чудовидец Илюша-фабричный, к которому во сне приходила Боголюбская Богородица и сказала о «каменном дожде».

Москва, таким образом, очутилась в руках этого триумвирата. Власть первосвященников Москвы из первых рук Амвросия перешла в запачканные кровью руки «гулящего попика».

Старый наш знакомый, рыжий краснобровый солдат с собачкою, изображал из себя нечто вроде московского обер-полицмейстера, который постоянно требовал тишины и порядка и настаивал на немедленном упразднении карантинов, на распечатывании торговых бань и на открытии всех кабаков, «чтобы всем было слободно».

Краснощекий детина из Голичного ряда, Спиря, остался все тем же антагонистом нового московского первосвященника – «гулящего попика».

На военном совете первым держал речь наш краснобровый солдат:

– Напрасно, братцы, старичка-то убили, владыку, – говорил он.

– Как напрасно, – возражал ему «гулящий попик». – От ево распоряжениев да указов и мор пошел по городу. Шутка ли! Не велеть хоронить при церквах, не велеть исповедоваться и младенцев окунать в воду! А в ходы ходить он же запретил.

– Так! Так! – соглашались триумвиры. – Батюшка прав, поделом вору.

– Ну, ин, будь по-вашему, – уступал краснобровый солдат, – только чтобы впредь, братцы, рук не марать, душегубством не заниматься, потому мы не турки, а православные.

– Знамо, православные! – одобряли оратора.

– Богородицыны ратнички! – подсказывал попик.

– Потому рук не марать, братцы, ни-ни! Ни Боже мой! Чтоб все было в порядке, тихо, в аккурате, потому мор в городе.

– Ладно! Ладно! Солдат дело говорит. Мор, во! Измором мрем!

– А ты, Малаша, не мешай, чего лаешь! – обратился оратор к собачке, которая стояла перед ним на задних лапках и желала привлечь его внимание. – Не мешай, Малаша, я дело говорю.

В толпе смех: иные уже хлебнули винца, веселые-развеселые.

– Ай да собачка, занятная! В науке была турецка штучка...

– Молчи! Не мешай! Солдат дело сказыват.

– Ну, ладно, – продолжал солдат. – Так перво-наперво, братцы, мы все эти карантеи по боку, чтобы невольникам было свободно.

– Разнесем карантеи! Ко псу их! Чтобы слободно...

– Перво-наперво, – кричал «гулящий попик», – Боголюбской Богородице молебен благодарственный справим соборне. Вот что, православные!

– Ладно! Ладно! Отдерем молебен знатный, чтоб небу жарко было! К Богородице! К Богородице! – раздались пьяные голоса. – Ей, матушке, челом ударим.

– И к Иверской, братцы! Ее-то старуху, как же, нельзя! Она старше.

«К Иверской! К Иверской!» – «К Боголюбской!» – «Карантеи к черту!» – «Бани распечатать!» – «Кабаки... кабаки, братцы, тоже!» – встает гвалт, разноголосица. Никто никого не слушает. Тот кричит: «Кабаки!», тот – «Арантеи!», тот зовет «К Иверской, к старушке!». Ад, да и только! Совещание кончилось.

И толпа двинулась, как лавина. Впереди триумвиры – Бяков Савелий, Васька-дворовый, Илья-чудовидец, «гулящий попик», детина из Голичного ряда, рыжий с красными бровями, а за ними целое море голов, зипунов, рубах, чапанов, щек. Впереди радостно бежит Маланья, хвост кренделем, на небо лает.

А в Кремле опять заговаривает набатный колокол. Ему отвечают по всему городу, снова адский звон!

– Сполох, братцы! Живее в карантин!

– В Данилов идем! Там суконщики-невольнички, их выпустим!

– К суконщикам, ребята, в Данилов!

Толпа осаждает Данилов монастырь. Ворота заперты. Их защищает караульный офицер с несколькими солдатами. Осаждающие надвигаются лавой, держа в руках дреколья, шесты и камни.

– Стой, разбойники! Чего вам надо! Прочь! Стрелять буду, – кричит молодой офицер, обнажая саблю.