Читаем Денис Давыдов полностью

Багратион, как было известно, неоднократно предлагал с началом холодов смелый рейд к шведской столице по кратчайшему пути через Аландские острова. Сомневавшийся в успехе этой операции Кнорринг всячески тянул и, лишь убоявшись нависшего над ним, как темная грозовая туча, Аракчеева, дал наконец свое соизволение на поход в начале марта, когда лед в Ботническом заливе уже зиял первыми весенними промоинами.

Начав осуществлять военную экспедицию на Аланды, которую современники по трудности и дерзости вполне оправданно сравнивали со знаменитым альпийским суворовским переходом, Багратион выразил непременное желание, чтобы его авангардом командовал Кульнев. И Давыдову, конечно, было снова разрешено идти с передовым отрядом.

Готовясь к походу на берегу, Денис неожиданно, к радости своей, встретил молодого поэта Константина Батюшкова, которого знал еще по Петербургу. Тогда его первыми стихотворными опытами восторгался Гнедич и водил его, застенчивого и розовощекого, по всем литературным салонам, говоря:

— Это господин Батюшков, служит по ведомству народного просвещения... Новая надежда российской словесности, И какая!..

И тут же, томно прикрыв свой единственный глаз, начинал за него декламировать:

Давыдову тогда понравилось, что, пожимая ему руку, начинающий поэт сказал о себе просто и откровенно: «Не чиновен, не знатен и не богат...»

Потом с Батюшковым они виделись несколько раз во время прусской кампании, в которой тот участвовал ополченцем и был ранен в ногу под Гейльсбергом. Стихи его уже широко печатались в «Северном вестнике», в «Журнале российской словесности», в «Драматическом вестнике», в сборнике «Талия»...

Теперь Батюшков был в форме армейского подпоручика и выглядел явно нездоровым: от прежнего румянца не осталось и следа, глаза запали и горели каким-то лихорадочным блеском. Он зябко поводил плечами, укрывал шею серым шерстяным шарфом.

— Экая незадача, — говорил он глухим, как бы надтреснутым голосом, — подхватил простуду в самый канун похода. Лекарь грозится отправить в Або... Я же ему толкую, что пропустить такого славного дела никак не могу. И так в сражении при Индесальми протомился в резерве. Теперь же рейд на Швецию с самим Багратионом! На Аланды пойду, даже ежели помирать буду. На сей случай я для себя уже и эпитафию припас. Вот она:

— Что ж, эпитафия неплоха, — живо отозвался Давыдов, — только не лучше ли ее, подпоручик, посвятить неприятелю?

— И то правда, — подумав, со слабою улыбкою согласился Батюшков, — в этом есть новый добрый смысл. Острый же у вас ум, Денис Васильич!..

На том они и расстались. Батюшков принял участие в ледовом походе и, как сказывали потом, выказал себя молодцом.

На следующий день Давыдов ушел вперед с авангардом Кульнева.

Как на грех, разыгрались хлесткие бураны. Неистовый ветер, перемешав небо с землею, со свистом крутил жесткий снег, наметал плотные горбатые сугробы. Ко всему прочему ботнический лед, и без того трудно проходимый из-за смерзшихся вздыбленных торосов, начал угрожающе трескаться и расходиться, образуя черные дымящиеся полыньи.

Несмотря на эти неимоверные трудности, авангард успешно продвигался, сбивая шведские заслоны с мелких островов и прокладывая путь корпусу Багратиона к Большому Аланду.

За восемь дней стремительных маршей и горячих боев гродненские гусары и казаки, ведомые Кульневым, заняли чуть ли не весь архипелаг. Открывался путь и к неприятельским берегам.

Князь Багратион, закрепившись на Большом Аланде, снова высылал вперед Кульнева. В своем распоряжении, ему адресованном, он писал: «Надо испытать дорогу на шведский берег и разведать неприятельские силы. Господа шведы не единожды у нас гостили, давно пора визит отдать».

Денис Давыдов на всю жизнь запомнит этот отчаянный марш. Тяжелее перехода для него, пожалуй, не будет ни в одной кампании.

И все же дошли. Одолели. На рассвете, едва лишь чуточку развиднелось, были у шведского берега близ Гриссельгама. Атаковали с ходу. Однако неприятельская позиция со стороны моря была защищена заледенелыми валами, которые на конях не перемахнуть, сколь ни бейся. К тому же забухала неприятельская артиллерия, со свистом и шипением начала врезаться в лед шведская картечь.

Кульнев не мешкая спешил гусар и казаков и сам повел их на штурм укрепления. А посланный им Давыдов с двумя эскадронами гродненцев ударил с фланга. После короткого, но жестокого боя шведы были сметены с ледовых редутов, а потом выбиты и из города.

Кульнев отправил в обратный путь лихого казачьего урядника с краткой победной депешей князю Багратиону: «Благодарение Богу, честь и слава российскому воинству на берегах Швеции. Я с войсками в Гриссельгаме. На море мне дорога открыта, и остаюсь здесь до получения ваших повелений».