Читаем Деньги полностью

— Вообще-то, — сказал он, — вы могли бы сказать, что мужчину тоже эксплуатируют.

— Какого мужчину?

— На фотографии там мужчина тоже был?

— Нет. Просто у девицы перед носом здоровый такой хрен болтался.

— Ну и чей это, интересно, хрен был?

— Да, но девки же… девки не считают это эксплуатацией. Они думают… они думают, что все мужики в любом случае этого хотят.

— Значит, они не правы, — спокойно отозвался он. — Я бы, скажем, этого не хотел. Вы бы не хотели. Мужчины делают это за деньги, так же, как и женщины.

— Да ну, должны же быть мужики, которым это нравится. Когда я был моложе, мне всегда казалось, что это самая-самая, как ее, синекура. И не забывайте, что некоторым женщинам это тоже нравится.

— Вы так полагаете?

— Уверен, — авторитетно ответил я. — Есть у меня одна знакомая, она позировала для этого журнала «Денди». Так стоит только об этом напомнить, она прямо рыдает от гордости.

— Гордости?.. Да, пожалуй, все сходится.

— Это как?

— Гоп-арт, — туманно пояснил он. — Ой, извините, мне уже бежать пора.

— Да вы что, перевариться же не успеет, это вредно. Хлебните-ка лучше.

Он мотнул головой. Прежде чем уйти, он протянул мне свободную руку, и я ее пожал.

— Приятно было пообщаться, Мартин.

— До встречи, Джон.

Джон. Ну и имечко. Гадливое, блудливое, никакое. Я оттолкнул тарелку и сосредоточился на вине. Закурил сигарету. Задумался. Гоп-арт… Искусство для гопоты… Ну да. Когда наконец Врон выплакалась — предварительно продемонстрировав потенциальному пасынку фотографии, на которых дрочит в чем мать родила, ради денег, — она подробно, с трепетом в голосе и со свежими слезами на кончиках ресниц разъяснила мне, что всегда была творческой натурой.

— Джон, я всегда была творческой натурой, — упорно повторяла она, как будто я осмелился возразить, что она была творческой натурой лишь иногда или стала только недавно.

Врон подтвердила, что в школе неплохо успевала по рисованию, и учитель часто ее хвалил. Она привела в пример свое умение штопать и вкус к интерьерному дизайну.

— Я всегда знала, что когда-нибудь попаду в книгу, — произнесла она и снова потянулась за номером «Денди», — и наконец, Джон, моя мечта осуществилась.

Она уселась поудобнее и расправила на коленях журнал; на развороте Врон — «Врон» — была запечатлена на четвереньках, вид сзади, ракурс в три четверти, на каблуках-шпильках, в чулках и в темно-красных трусиках, спущенных ниже рябых ягодиц.

— Изумительно, — выдохнул отец у меня над ухом.

— Понимаете, Джон, — сказала Врон, — если уж у вас есть творческий…

— Дар, — договорил отец.

— Творческий дар, Джон, то вы просто обязаны… обязаны, Джон, этим даром поделиться. Вот, Джон, посмотрите. — Она перевернула страницу. На следующем развороте Врон откинулась на игривом белом коврике, продев одну руку под колено, а другую засунув между ног чуть ли не по локоть; лицо ее, повернутое к объективу, выражало отвращение, переходящее в экстаз. — Видите, Джон, как я стараюсь, не жалею себя? Так мне Род все время и говорил. Род — это фотограф. Он говорил: «Не жалей себя, Врон, не жалей!..»

Через полчаса я ушел. К этому времени Врон и Барри снова успели разрыдаться — благодарно, утешительно разрыдаться, сжимая друг друга в объятиях.

А теперь — внимание на экран. Эту историю я повторять не буду.

Три года назад, когда я стал зарабатывать как следует, по сравнению со всей той мелочью, что перепадала прежде, отец просадил море бабок в карты и на скачках, и он… Знаете, что он сделал, этот паникер? Он выставил мне счет на все те деньги, которые потратил на мое воспитание. Во-во, расходную фактуру заслал, именно что. Не такое уж и дорогое, кстати, у меня оказалось детство, поскольку семь лет я провел в Штатах с маминой сестрой. Где-то у меня этот, с позволения сказать, документ до сих пор валяется. Шесть страниц формата A3, отстуканных на машинке одним пальцем. За 30 пар обуви (прибл.)… За 4 выезда на море… За мою долю бензина, израсходованного при означенных выездах… Он все-все мне припомнил — и карманные деньги, и мороженое, и визиты в парикмахерскую… К документу прилагалась пояснительная записка, где с той же дотошностью оговаривалось, что это, разумеется, только грубая оценка, и что я вовсе не обязан возмещать все расходы с точностью до пенни. Инфляцию он тоже учел. Я обошелся ему в девятнадцать тысяч фунтов.