Читаем Дендрофобия полностью

То ли в сталинские годы слишком большой процент населения отсидел, то ли слишком многие сидели за такие вещи, на которые сейчас закон не обращает никакого внимания, то ли ещё что, но в какой-то момент преступный мир перестал казаться чем-то таким, к чему следует испытывать здоровое чувство брезгливости. Подсчитано, если в каком-нибудь коллективе шестьдесят процентов участников научить играть в футбол или пить водку, то оставшиеся сорок вскоре втянутся в то, чем заняты шестьдесят. Именно шестьдесят процентов, чтобы с небольшим перекрытием половины. Если пятьдесят процентов будет играть в футбол, то другая половина просто отколется от неё и станет самостоятельной группой. Если шестьдесят процентов населения страны криминализованы, если они уже познакомились с миром тюрьмы и нравами преступного мира, то втянутся и остальные сорок – никуда не денутся. Большее поглощает меньшее.

В советскую эпоху были репрессированы и побывали в тюрьмах многие учёные, писатели и поэты, формировавшие мнение в обществе. Тогда казалось, что СССР просто-таки наводнён преступниками! С точки зрения его тогдашних хозяев каждый второй был шпионом или вредителем. Кто тогда только ни сидел: учёные, совсем не учёные, инакомыслящие, просто мыслящие и совсем не умеющие мыслить. Но прислушивались к мнению мыслящих. Это сейчас в нашем обществе мнение запросто может формировать какая-нибудь неотёсанная и совершенно бессмысленная девочка из тусовки. А тогда ещё было в силе слово, изречённое людьми мыслящими. Они описали тюремный быт, поскольку он окружал их многие годы и стал их реальностью. Именно тогда многие слова уголовного жаргона, изначально призванные идентифицировать участников преступного сообщества как обособленную часть социума, противопоставляющую себя законопослушному обществу, стали литературными, вошли в лексикон населения, политических деятелей и журналистов. В какой-то степени «благодаря» сталинизму в сознании закрепилась мысль, что у нас посадить могут просто так, за пустяк, за ерунду вроде хранения валюты, за политический анекдот, за простую шутку, в которой кто-то усмотрел нечто враждебное государственному строю. Закрепилась мысль, что сажают-то всё не тех, кого следовало бы, а совсем наоборот. Сформировался образ заключённого-мученика, и образ этот перешёл даже на тех, кто от него очень далёк. Страшные лагеря сталинской эпохи, смертоносные прииски Колымы, каторга на строительстве Беломорско-Балтийского канала, урановые рудники, где радиоактивную руду добывали голыми руками – сколько людей там сгинуло! И каких людей. Какая жестокость была допущена к этим гражданам, какая нечеловеческая свирепость, что даже могил не осталось. А теперь мы играем в гуманизм и демократию с маньяками и садистами, на их охрану и содержание выделяются солидные бюджетные средства, вместо того, чтобы выделить… всего несколько патронов.

Сформировалось двойственное отношение к тем, кто оказался за решёткой. С одной стороны – преступник, что доказано судом, а суд действует согласно букве закона. Если в законе прописано, что на территории страны нельзя торговать джинсами собственного изготовления, то суд ничего не может сделать, кроме как осудить человека за такое деяние. С другой стороны – мученик, жертва. Не тот жертва, кто у него джинсы приобрёл – тот-то как раз обогатился, – а жертва как раз тот, кого закон объявляет виноватым.