Читаем День восьмой полностью

– Ты ведь ходил в цирк на прошлой неделе, верно? Сходи еще раз и попроси охрану пустить тебя в клетку ко льву во время кормления. Как только зверь схватит шмат конины, попробуй отобрать у него мясо. Ты сможешь это сделать, не сомневайся, но сначала тебе придется его убить! Таково отношение богатого к собственности. Уясни себе сразу: ни один богач добровольно не отдаст ни пенни. Никогда такого не было и никогда не будет. Отрывая от себя какие-то крохи, богач знает, что вернет все с прибылью. Пауки выпускают из своих кишок немного шелковой паутины, чтобы поймать дюжину мух: ведь надо же кормить себя любимых; богатые ничем не жертвуют, только копят в себе материал для паутины, копят и копят. И ничто не может их остановить. Их дома уже трещат от накопленного, банки раздуваются, и ведь все это берется не из их кишок, а из внутренностей других людей. На ту мелочовку, которая падает со столов богачей, строятся церкви и библиотеки, разве не так? Церкви! Вот где находятся хранилища приторного сиропа! На свете нет брака вернее, чем между банкиром и епископом. Бедные должны быть довольны той участью, которую им определил Господь. Это ведь по Божьей воле они всю жизнь должны гнуться над швейной машинкой или маяться в шахте. Трент, заруби себе на носу: бедняк обязан воровать! Над городом Чикаго висит ядовитое облако: каждый может его увидеть – и раздувается от неправедного распределения собственности, отравляет детей с колыбели, оскверняет дома. От него так темно в залах суда, что истину не видно уже за два фута. В этом мире самое святое – частная собственность. Ее святость не идет ни в какое сравнение с совестью или даже репутацией женщины. И при всей важности никто – никто! – и никогда не попытался определить, в чем заключается ее ценность. Собственность может быть незаработанной, незаслуженной, добытой вымогательством, злоупотреблениями, неразумно растраченной и при этом не потерять ни йоты от своей святости. Когда-то человека могли вздернуть за украденный каравай хлеба. Сейчас такого нет, зато мы ломаем ему жизнь и калечим его детей. Однажды мне дали восемь месяцев тюрьмы за то, что украл велосипед – игрушку богатого мальчишки, – но мне удалось сбежать и я стащил другой. Мне был просто необходим велосипед! А теперь внимание: впереди нас ждет землетрясение. Не какие-нибудь мелкие толчки, от которых у миссис Кобблстоун картины попадали бы со стен, и не пара толчков, а настоящий сокрушительный удар. Земля затрясется как лист осенний, и все потому, что не только под Коултауном началась утечка газа: рванет подо всем миром. Ложь насчет собственности длится слишком долго. Даже школьники уже все ясно понимают. Еще случится…

Т.Г. поднялся и в исступлении посмотрел на Роджера, пытаясь справиться с дрожью.

– Что-то я разволновался: пойду, пожалуй, к Корали.

Июль 1904 года

– Это ты написал? Вот это, в твоей газете.

– Что именно?

– О том, что шесть человек работали в строительной люльке в чикагском порту. «Из-за неисправности оборудования в люльке вспыхнул огонь». Это ты написал?

– Да.

– «Три человека сгорели заживо, трое других упали в воду и утонули. Компания «Маджилвейни констракшн» великодушно взяла на себя все расходы, связанные с похоронами жертв». Великодушно! О чем ты думаешь, когда пишешь такое? О, извини, я забыл: ты вообще не думаешь. Когда ты написал это самое слово – «великодушно», – тебе нужно было пойти и удавиться. Ты вступил в члены великого чикагского хорового общества, чтобы петь и льстить богачам. Строительная компания снабдила рабочих негодным оборудованием. Погибло шесть человек. «Извините, ребята. Произошел несчастный случай. Все по воле Господа. Удачи на будущее!»

В июле 1904 года Т.Г. очень часто озвучивал мысли Роджера, вытаскивая на свет то, что тот не осмеливался сформулировать.