Читаем День саранчи полностью

Звала она не к наслаждениям, а к борьбе, изнурительной и жесткой — не на любовь, а на смерть. Броситься на нее было бы все равно, что броситься с небоскреба. Такое делаешь с криком. И на ноги встать уже не надейся. Зубы твои вгонит в череп, как гвоздь в тесину, и хребет будет сломан. Вспотеть или зажмуриться — и то не успеешь.

Он еще мог посмеяться над своими метафорами, но смех был ненастоящий, он ничего не разрушал.

Если бы только она позволила, он бы бросился с радостью, чего бы это ни стоило ему. Но он ей был не нужен. Она не любила его, и он не мог содействовать ее карьере. Фей не была сентиментальной и в нежности не нуждалась, даже если бы он был на нее способен.

Одевшись, он торопливо вышел из комнаты. Он обещал быть на вечере у Клода Эсти.

4

Клод, преуспевающий сценарист, жил в большой доме, который был точной копией старинного особняка Дюпюи под Билокси в Миссисипи. Когда Тод ступил на дорожку с самшитовым бордюром, Клод приветствовал его с громадной двухэтажной террасы, разыгрывая роль в духе южной колониальной архитектуры. Он раскачивался с носков на пятки, на манер полковника Гражданской войны, и делал вид, что у него большое брюхо.

Брюха у него не было совсем. Клод был высохший человечек со стертыми чертами и сутулой спиной почтового служащего. Ему подошли бы залосненный мохеровый пиджак и мятые брюки конторщика, но он был одет, как всегда, изысканно. В петлице его коричневого пиджака торчал цветок лимона. Брюки на нем были из красноватого, в шашку, твида ручной выработки, а на ногах — великолепные башмаки цвета ржавчины. Его фланелевая рубашка была кремовой, а вязаный галстук — исчерна-красным.

Пока Тод поднимался по ступеням к его протянутой руке, Клод окликнул дворецкого:

— Крюшону! Да поживее, черная бестия!

Слуга-китаец бегом принес виски с содовой.

Перекинувшись с Тодом несколькими словами, Клод отправил его

к своей жене, Алисе, которая находилась на другом конце террасы.

— Не исчезай, — шепнул он. — Мы собираемся в бордель.

Алиса сидела в двойной качалке с дамой, которую звали миссис Джоан Шварцен. Когда Алиса спросила его, играет ли он в теннис, миссис Шварцен вмешалась:

— Какая глупость — швырять несчастный мячик через сеть, которой надо было бы ловить рыбу, — ведь миллионы голодают, мечтая о кусочке селедки.

— Джоан — чемпионка по теннису, — пояснила Алиса.

Миссис Шварцен была рослая женщина с большими руками и

ногами и квадратными костлявыми плечами. У нее было миловидное личико восемнадцатилетней и тридцатипятилетняя шея, вся в жилах и сухожилиях. Густой рубиновый загар, отливавший синевой, смягчал разительностью контрасты между лицом и шеей.

— Как жалко, что мы не сразу поедем в публичный дом, — сказала она. — Я их обожаю.

Она повернулась к Тоду и захлопала ресницами:

— А вы, мистер Хекет?

— Ты права, душечка, — ответила за него Алиса. — Ничто так не взбадривает мужчину, как веселый дом. Клин клином вышибают.

— Как ты смеешь меня оскорблять!

Она встала и взяла Тода под руку.

— Сопровождайте меня вон туда. — Она показала на группу мужчин, среди которых стоял Клод.

— Проводите ее, ради бога, — сказала Алиса, — она думает, что они рассказывают сальные анекдоты.

Таща Тода за собой, миссис Шварцен врезалась в кружок.

— Похабничаете? — спросила она. — Обожаю похабные разговоры.

Все вежливо засмеялись.

— Нет, мы о делах, — сказал кто-то.

— Не верю. Будто не слышно по вашим гнусным голосам. Ну же, скажите что-нибудь непристойное.

На этот раз никто не засмеялся.

Тод попробовал высвободить руку, но она держала цепко. Наступило неловкое молчание; потом тот, кого она перебила, попытался начать сначала.

— Кинематограф страдает от излишней робости, — сказал он. — Таким людям, как Кумбс, нельзя спускать.

— Совершенно верно, — поддержал другой. — Приезжает такой вот, деньги гребет лопатой, все время ворчит, как тут паршиво, потом работу запорет и возвращается на Восток, рассказывать анекдоты про постановщиков, которых в глаза не видел.

— Боже мой, — сказала миссис Шварцен Тоду громким театральным шепотом, — они и вправду — о делах.

— Пойдемте поищем, кто разносит виски, — предложил Тод.

— Нет. Проводите меня в сад. Вы видели, что лежит в бассейне? — Она потащила его за собой.

В саду было душно от аромата мимозы и жимолости. Из прорехи в синем саржевом небе высовывался зернистый месяц, похожий на огромную костяную пуговицу. Дорожка, вымощенная плитняком и зажатая двумя рядами олеандров, привела к бассейну. На дне у глубокого конца он увидел какой-то массивный черный предмет.

— Что это? — спросил он.

Она нажала ногой выключатель, скрытый в корнях кустарника, и ряд придонных фонарей осветил зеленую воду. Предмет оказался дохлой лошадью, вернее — ее реалистическим, в натуральную величину, изображением. Над чудовищно раздутым брюхом торчали прямые негнущиеся ноги. Похожая на молот голова была свернута набок, и из мучительно оскаленного рта свисал тяжелый черный язык.

— Правда, чудесно? — воскликнула миссис Шварцен, хлопая в ладоши и возбужденно подпрыгивая, как девочка.

— Из чего она сделана?