Читаем День последний полностью

— Ношу, братцы, и буду носить до могилы. И в грехе своем раскаиваюсь, — твердо, серьезно ответил Сыбо. — Деньги верну вам, чтобы корыстью и сребролюбием не грешить больше. Отец Григорий говорит: «Сребролюбие — огонь адский и тьма кромешная, червь для души, хуже татарина». Хочу я душу свою спасти.

Он вздохнул.

Костер погас. Слабые отблески от покрытых пеплом углей играли на лицах ху'саров и ветвях ближайших деревьев.

Вдруг Сыбо поднял голову.

— Деньги я отдам. Вот они, — тихо промолвил он, наклонился и, размотав на левой ноге онучу, достал продолговатый сверток. — Нате, разделите поровну, а мне ничего не надо. Добра от них не увидите: кого стрела, царскими людьми посланная, в спину уязвит, кого змея сонного ужалит. Божьи люди — пустынники эти святые...

— Ну, это еще либо будет, либо нет, бабушка надвое сказала, — засмеялся Халахойда. — А денежки всегда денежками останутся. Вот они! Все как есть — пиастры серебряные.

И косматый разбойник поднес к свету деньги, вынутые Батулом из свертка, пока еще Сыбо говорил.

Остальные весело засмеялись, предвкушая дележ.

— Выходит, и ты божьим человеком теперь станешь? — язвительно заметил один.

— Прощусь я с вами, товарищи, — наклонив голову, промолвил Сыбо. — Пути наши в разные стороны разбегаются. Нагрешили мы вместе немало, тяжко обременили души свои. Как уйду от вас, буду и свои и ваши грехи замаливать. Вот небо, — он показал на темный звездный небосвод, — и вот земля, две матери наши. Им все видно, ничего от них не утаится. А ветер, между ними веющий, на все четыре стороны света нечестивые мысли и дела наши разнес. Слышите, что он шепчет, рассказывает?

Сыбо умолк, протянув руку вперед, как бы требуя молчания. И, словно подчиняясь его воле, _лес опять глухо и грозно зашумел, закачались и зашелесте_ли близкие деревья, и вокруг повеяло весенней ночью, прохладной сыростью, сладким, нежащим теплом — дыханьем пробужденной земли.

Разбойники прислушались, качая головой; им, видимо, взгрустнулось.

— Оставайся с нами, — мягко промолвил самый младший, Славота. — Что было не так, то исправлено, деньги поделены, и мы заживем по-хорошему, как прежде.

И он взглянул на Батула, хмуро смотревшего прямо перед собой.

— Оставайся, оставайся, — подхватили остальные.

— Нет, нет, я уйду, — возразил после короткого молчания Сыбо, и голос его задрожал, слабея. — Пойду к старцу Григорию в Парорию. Сердцем он моим завладел, всю мою боль узнал, все, все рассмотрел, как на ладони. Вошел я к нему в пещеру и меч ему свой показал, а он не то что не испугался, а глядит, глядит на меня и кротко спрашивает, как меня звать, кто я такой, откуда. И говорит мне: «Доселе ты звался Сыбо, а отныне будешь зваться Савватием, Саввой, что значит «печальный». Печален ты был, одинока была душа твоя, оттого и грешил много. Покайся и приходи к нам!» И потом крест мне дал, — сам дал, чтоб я помнил о нем. Ну просто согрел мне душу человек. Я пойду. Прощайте, братцы!

И старый хусар уже приготовился идти: затянул пояс, поднял с земли шапку и надвинул ее себе на лоб, взял крепко палку в руки.

— Прощайте! — повторил он, но на минутку остановился и просительно, смиренно прошептал: — Мне попить бы. ..

Славота взял флягу и поглядел на Батула.

Тот махнул рукой:

— Дай ему!

Сыбо протянул левую руку к фляге, а правой перекрестился:

— За ваше здоровье! На прощанье!

Но прежде чем он успел поднести сосуд к губам, в лесу' затрещал валежник, залаяли собаки, и на нижнем конце поляны появилась небольшая группа всадников. Впереди ехали двое. Они так быстро подскакали к костру, что разбойники не успели опомниться, как те резко осадили коней прямо возле них. Костер осветил всклокоченные потные челки животных, в чьих испуганных, косящихся глазах загорелись красные огоньки. Вороной наступил на угли и с гневным фырканьем отпрянул, чуть не скинув всадника. Тот проворно соскочил на землю, выхватил флягу с вином из рук Сыбо и, поднеся ее к своему рту, воскликнул:

— За твое здоровье, Сыбо! Будь здоров, медвежатник! Тебя-то нам и надо!

2. ХУСАРЫ

Убедясь, что ото свои, разбойники окружили прибывших и завели с ними шумную, веселую беседу, сопровождаемую взаимным погчеваньем из всех наличных жбанчиков и фляг. Кто-то подбросил в угасающий огонь хворосту, и высоко взметнувшийся яркий сноп пламени осветил пеструю толпу людей и животных, собравшихся на маленькой полянке в березовом лесу. Батул подошел к гостю, который, беседуя с Сыбо', выпил вино и кинул пустую флягу на землю.

— Здравствуй, Райко, — сказал Батул. — С чем приехали?

Тот, кого звали Райко, не спешил с ответом. Сняв с головы большую баранью шапку, он долго тер ею свои огромные толстые усы. Все у него было большое, крепкое, словно состоящее из утесов и буковых стволов, как будто его породила сама гора. Но в то же время что-то робкое, детское таилось в черных глазах его, которые, жмурясь от огня, глядели то на Сыбо, то на Батула — насмешливо, когда останавливались на первом, рассеянно, когда скользили по второму.