Читаем День последний полностью

— До Ширине? Да тут и есть Ширине. Я слышал, так это место называется.

Сыбо широко раскрыл глаза и весь задрожал. Попробовал поднять правую руку, но она упала ему на грудь.

— Чего тебе, Сыбо? — тревожно осведомился Мом-чил. — Что с тобой?

— Момчилко, — еле слышно пролепетал раненый, — возьми мою правую руку и перекрести меня. Я не могу, ты видишь!

Момчил слегка нахмурился, но исполнил просьбу умирающего.

— Благодарю тебя, братец! И благодарю создателя!—-сказал Сыбо. — Это и есть Ширине, говоришь? А я-то не узнал. Нет ли тут наверху урочища, где прежде церковь стояла?

— Есть.

— А не видишь ты за ним ясеня, высокого и раздвоенного, как вилы?

— Вижу.

Сыбо опять замолчал, словно собираясь с силами.

— Братец, — сказал он наконец, — приподыми меня, чтоб мне поляну своими глазами увидать.

Момчил нагнулся и, обхватив побратима за шею, легко приподнял его. Сыбо застонал, но удержал голову в прямом положении. Он прежде всего внимательно осмотрел ту часть поляны, на которую до этого глядел лежа.

— Славная тут сеча была, братец, не шуточная, — прошептал он, ощупывая взглядом каждый труп. — Это татары вас догнали?

— И татары и слуги царские.

— Ничего-то я ровно не слыхал, — промолвил, качая головой, раненый хусар. — Бревном лежал, пока вы бились, кровь свою проливали. Ах, проклятая стрела! Много ль наших пало?

— Двое-трое, да Едрей в лихорадке мечется.

— Едрей-запевало? Весельчак наш? А это что такое, это что такое, Момчил-побратим?

Взгляд его был устремлен на верхнюю часть поляны; он даже нашел в себе силы протянуть руку по этому направлению.

То, что заставило умирающего сделать это, было шесть человеческих тел, висевших на сучьях деревьев.

Еще живые, они извивались как черви, так как были повешены головой вниз. Горевший возле урочища небольшой костер освещал их лица, раздувшиеся, почерневшие от прилива крови, и страшно вспученные, готовые лопнуть глаза. Рты их не издавали крика: они у них были завязаны, так же как были связаны руки. Несчастные только глухо, протяжно стонали. Вокруг костра, стоя и лежа, теснились хусары. Тут стоял приглушенный гомон.

— Чему ты удивляешься? — промолвил Момчил, спокойно, холодно глядя на повешенных. — Какой мерой они мерят нам, такой и мы им отмерили. Как ты думаешь, ежели они нас поймали бы во рву, так по головке погладили бы?

— Так, так, братец, — тихо ответил Сыбо, и глаза его наполнились слезами. — Но не хотелось мне в смертный час мой видеть, как души человеческие мучатся. Опусти, опусти меня, я лягу, мне что-то нехорошо.

Он опять закрыл глаза и замолчал. Момчил взял его руку в свои, сжал ее. Она была холодная.

— Сыбо! Сыбо! — назвал он умирающего по имени.

Тот поглядел на него.

— Полюби ее, не мучь, побратим, — пролепетал он еле слышно.

— Кого?

— Елену. Она — чудная девушка. Ей не боярышней, а царицей быть... А Евфросине скажи... скажи, чтоб простила меня... и помолилась обо мне. Хотел я повидать ее, да не привел господь. И ты прости меня, братец, — прибавил он, устремив взгляд на Момчила.

— Прости ты меня, Сыбо! — воскликнул Момчил. — Это я во всем виноват. Не приди мне в голову мысль о мести, ты был бы теперь здоров. Нет, нет, ты не умрешь! — снова воскликнул он, и по щеке его покатилась слеза. — Эй, Войхна, Нистор, носилки готовы? — крикнул он в сторону хусаров.

— Момчил, — сказал Сыбо, дернув его за полу. — Мне не нужны носилки. Но хорошо, что ты позвал товарищей. Я хочу проститься с ними. Пусть все подойдут. А теперь наклонись-ка ко мне, побратим...

— Послушай, что тебе скажет Сыбо, — прошептал он, когда Момчил нагнулся над ним так низко, что услышал, как что-то клокочет в груди умирающего. — Знаешь, почему я сказал тебе перекрестить меня, когда узнал, что мы на Ширине? Это в благодарность богу от грешника и хусара. Был мне от бога знак...

И Сыбо зашептал еще тише, словно на исповеди, вперив взгляд в Момчила:

— На этом самом месте три года тому назад мы на купцов напали... Они из Макроливады с ярмарки ехали. Большие деньги везли. Перебили мы их всех до единого, а деньги... деньги, что на мою долю достались, я закопал... Ох, слушай, слушай хорошенько, Момчил, — у меня язык еле ворочается. Закопал я и эти деньги и другие, что потом раздобыл ... вон там закопал их...

Он хотел поднять руку, чтобы показать, но только пошевелил ею.

— Там, там, — продолжал он, тяжело дыша, — за урочищем, между ним и ясенем. Выройте деньги, а меня там заройте. Так надо! .. Слышишь?

— Слышу, — глухо ответил Момчил. — Мне не нужны деньги. Пусть там лежат.

— Нет, нет, Момчил ... Нет... Не говори так... Эти деньги— твои... Помнишь, ты мне как-то раз говорил: «Будь у меня деньги, соберу я две-три тысячи молодцов отборных... и не царем в Тырнове, не базилевсом в Царьграде сяду, а ... в Родопах, где я впервые божий свет увидал, царство осную... царство без отроков и без бояр... Вот как... Чтоб вольно и свободно было душе человеческой». Помнишь, а?

— Помню, — так же глухо ответил воевода и еще ниже опустил голову.