Читаем День пламенеет полностью

Неясная надежда завязать с нею знакомство заглохла у него еще и потому, что он целиком был поглощен напряженной и острой борьбой с Прибрежной Навигационной Компанией и с Гавайской, Никарагуанской и Мексиканской Компаниями пароходства. Борьба приняла большие размеры, чем он предполагал, даже он сам был удивлен нарастанием борьбы, в которую неожиданно втягивались все новые и новые лица. Все газеты Сан-Франциско обратились против него. Правда, вначале одна или две намекнули, что не откажутся от субсидий, но, по мнению Пламенного, положение не оправдывало подобной траты. До этого времени снисходительно и добродушно его рекламировали, но теперь ему суждено было узнать, на какие недостойные, ядовитые выходки способна враждебная пресса. Малейшие эпизоды его жизни были извлечены, чтобы послужить основанием для злобных измышлений. Пламенный был искренне изумлен новым освещением всей своей жизни и всех своих поступков. Из героя Аляски он был превращен в забияку Аляски, лжеца, отчаянного молодца и во всех отношениях «скверного человека». Не довольствуясь этим, пресса продолжала громоздить вокруг него одну ложь за другой. Он никогда не отвечал на эти выпады и только один раз излился перед группой репортеров.

— Продолжайте свое проклятое дело, — сказал он им. — Я переваривал вещи посерьезней ваших грязных, лживых листков. Я вас браню, ребята… но не слишком браню. Вы ничего не можете поделать. Нужно же вам жить. На этом свете великая масса женщин подобным же образом зарабатывает себе на жизнь, потому что на лучшее они не способны. Кому-нибудь приходится браться за грязную работу, вот она и выпала на вашу долю. Вам за нее платят, и у вас силенки не хватает выбрать работу почище.

Социалистическая пресса с торжеством подхватила эту речь и распространила ее по всему Сан-Франциско в десятках тысяч экземпляров. А журналисты, задетые за живое, отомстили единственным способом, бывшим в их распоряжении, — руганью в печати. Их неистовство перешло всякие границы. Бедная женщина, покончившая с собой, была извлечена из могилы и парадировала на тысячах стоп бумаги, как мученица и жертва свирепой жестокости Пламенного. Были опубликованы серьезные статистические статьи, доказывающие, что он положил начало своему состоянию, ограбив заявки у бедных золотоискателей, а краеугольный камень, увенчавший его богатство, был возложен предательской изменой Гугенхаммерам в деле на Офире. Появились передовые статьи, в которых его называли врагом общества, по манерам и культуре не отличающимся от пещерного человека, зачинателем крупных финансовых смут, разрушителем городской промышленности и торговли, опасным анархистом, а одна передовая статья серьезно утверждала, что повешение послужит хорошим уроком для него и ему подобных, и в конце выражала пламенную надежду, что в один прекрасный день автомобиль его взорвется, а вместе с машиной погибнет и он.

Он был похож на большого медведя, напавшего на улей и, невзирая на укусы, продолжавшего загребать лапами мед. Он скрежетал зубами и наносил контрудары. Атака, поведенная раньше на две пароходные компании, развилась в правильный бой с городом, со штатом, с континентальной прибрежной линией. Отлично: они хотели сражения, и они его получают. Того же хотел и он; он чувствовал, что приезд его из Клондайка оправдан, ибо здесь он играл за большим столом, а такого он никогда не нашел бы на Юконе. Его союзником, состоящим на великолепном жалованье и получающим княжеские подачки, был адвокат Ларри Хегэн, молодой ирландец, которому еще предстояло создать себе имя. Его своеобразный гений не был признан никем до тех пор, пока Пламенный не подцепил его. У Хегэна было воображение и отвага кельта, и нужен был холодный ум Пламенного, чтобы осадить его слишком несбыточные мечты. Ум Хегэна был наполеоновского склада, лишенный равновесия, и именно это равновесие давал Хегэну Пламенный. Оставаясь в одиночестве, ирландец был обречен на неудачу, но под руководством Пламенного вступил на путь к богатству и славе. И совести у него было не больше, чем у Наполеона.

Это Хегэн вел Пламенного сквозь сложную паутину современной политики, законодательства о труде, коммерческих и социальных законов. Это Хегэн, голова которого была полна новыми идеями и проектами, открыл глаза Пламенному на неведомые ему возможности ведения войны в двадцатом веке; Пламенный, отбрасывая, принимая и разрабатывая эти проекты, строил план кампаний и проводил их. На стороне двух крупных пароходных обществ были Сан-Франциско и тихоокеанское побережье от Пьюджет-Саунд до Панамы, поднявшие яростный крик вокруг Пламенного, и, казалось, победа была за ними. Похоже было, что Пламенный медленно опускается под ударами. И тогда он нанес удар — по пароходным обществам, по Сан-Франциско, по всему тихоокеанскому побережью.

Удар вначале был нечувствительный.