Читаем День пламенеет полностью

В 1897 году в Доусоне зимовало шесть тысяч человек; на берегах рек кипела работа; все знали, что по ту сторону гор, за перевалами, еще сто тысяч ждут весны. Однажды, после полудня, по дорогам между Френч-Хилл и Скукум-Хилл, перед Пламенным предстало новое видение, расширившее его кругозор. Внизу под ним лежала самая богатая часть Эльдорадо-Крик, а Бонанза была видна на много миль. Везде было полное опустошение. До самых вершин холмов деревья были срублены; на обнаженных склонах зияли пробоины и скважины, даже мантия снега не могла их скрыть. Ниже, по всем направлениям, он видел человеческие жилища. Но людей почти не было видно. Покрывало дыма затянуло долины и превратило серый день в меланхолические сумерки. Дым поднимался из тысячи ям в снегу, где глубоко внизу, в замерзшем перегное и гравии, копошились, скреблись и копались люди, разводя все новые и новые костры, чтобы сломить оковы мороза. Там и сям, где закладывались новые шахты, эти костры пылали красным пламенем. Фигуры людей то выползали из ям, то снова исчезали, и на возвышенных платформах, сбитых из бревен, воротом поднимали оттаявший гравий на поверхность, где он немедленно замерзал. Всюду видны были следы весенней промывки — шлюзы, сваленные в кучу, обломки шлюзных желобов, огромные гидравлические колеса — остатки, брошенные армией людей, помешавшихся на золоте.

— Все это чертовски нелепо! — вслух пробормотал Пламенный.

Он поглядел на обнаженные холмы и представил себе, какая масса леса здесь истреблена. Здесь, на высоте птичьего полета, ему стала ясна вся чудовищная бестолочь этой лихорадочной работы. Всюду и везде видна была величайшая неприспособленность, неумение рационально работать. Каждый работал только для себя, и в результате получился хаос. На самых богатых участках приходилось затрачивать один доллар, чтобы выкопать два; а на каждый доллар, извлеченный этим лихорадочным, нелепым методом, один доллар безнадежно оставался в земле. Еще один год, и большинство участков будет разработано, а количество извлеченного золота, в лучшем случае, будет равно тому, что останется в земле.

Организация! Вот что здесь было необходимо — решил он; его живому воображению уже представился Эльдорадо-Крик в руках одной мощной компании, знающей свое дело, захватившей реку от устья до истоков и от одной горной вершины до другой. Даже оттаивание паром — способ, еще не использованный, — казалось ему лишь вспомогательным средством. Здесь нужно было поставить гидравлические машины в долинах и по берегам, а на дне реки пользоваться золоточерпательными машинами, какие, как он слышал, работают в Калифорнии.

Вот где можно было сыграть вкрупную! Раньше он недоумевал, чем руководствуются Гугенхаммеры и крупные английские концерны, посылающие сюда своих экспертов, которым они прекрасно платят. Так вот каковы были их планы! Вот почему подбивали они его продать уже разработанные участки! Они предоставляли мелким золотопромышленникам выгрести из земли все, что те смогут. Они знали — на их долю останется в земле немало миллионов.

И глядя вниз на дымящийся ад, где шла беспорядочная работа, Пламенный начертал план новой игры — игры, в которой Гугенхаммеры и все остальные должны будут с ним считаться. Но вместе с творческой радостью он ощутил какую-то усталость. Долгие годы в полярных краях его утомили. В нем разгорелось любопытство: что же делается во внешнем мире, в том великом мире, о каком он знал только понаслышке? Несомненно, там можно было вести игру. Игорный стол был больше, чем здесь, — почему бы ему со своими миллионами не сесть за него и не взять карт? В этот день, на склоне Скукум-Хилл, он решил сыграть на последние крупные клондайкские козыри и уехать на юг.

Однако игра отняла немало времени. Он разослал надежных агентов по следам крупных экспертов, и везде, где покупали они, покупал и он. Всякий раз, когда они пытались захватить разработанную реку, он становился им поперек дороги — ему принадлежали большие пространства и отдельные участки, так искусно разбросанные, что все их планы рушились.

— Я играю в открытую, чтобы выиграть, — разве я не прав? — сказал он однажды во время бурного совещания.

Последовали войны, перемирия, компромиссы, победы и поражения. В 1898 году в Клондайке находилось шестьдесят тысяч человек, и их состояния и дела колебались в зависимости от битв, какие вел Пламенный. А вкус к крупной игре все сильнее и сильнее подстрекал его.

Наконец он схватился врукопашную с великими Гугенхаммерами — и выиграл, бешено выиграл. Пожалуй, самая жестокая борьба завязалась на Офире, настоящем оленьем пастбище, ценившемся только благодаря его величине. Овладев семью заявками в самом центре его, Пламенный получил крупный козырь, и они не могли прийти к соглашению. Эксперты Гугенхаммера заключили, что ему все равно с этим делом не справиться; они предъявили ему соответствующие условия, он их принял и скупил все.