Хитрость и уловки Пламенного были поразительны. Ничто — как крупное, так и мелкое — не ускользало от его зоркого глаза. Напряжение, переживаемое им, было ужасно. Он больше уже не завтракал. Дни были слишком коротки, и полуденные часы он проводил за работой. К концу дня он был совершенно без сил и, как никогда раньше, искал отдыха за оградительной стеной из алкоголя. Он немедленно отправлялся в свой отель и прямо в свои комнаты, где ему сейчас же приготовляли коктейль. К обеду мозг его был уже затуманен, и паника забыта. К ночи шотландская с содой завершали дело — это не было бурным опьянением или состоянием дурмана, он просто ощущал действие приятного анестезирующего средства.

На следующее утро он просыпался с пересохшими губами и горлом и с ощущением тяжести в голове, которое быстро рассеивалось. В восемь часов он уже сидел за конторкой, готовый к борьбе, в десять — объезжал банки, а затем, без минуты перерыва, до вечера погружался в промышленную и финансовую путаницу и деловые разговоры с людьми, толпившимися вокруг него. С наступлением ночи возвращался в отель к коктейлю и виски — такова была программа изо дня в день в продолжение многих недель.

Глава XXI

Хотя Пламенный всегда производил впечатление бодрого, неутомимого человека, кипевшего энергией и жизнерадостностью, в действительности он чувствовал сильную усталость. Иногда, в чаду опьянения, он словно прозревал, и многое становилось ему значительно яснее, чем в трезвом состоянии. Так, например, один раз ночью, сидя на краю кровати с башмаком в руке, он задумался над афоризмом Диди по поводу того, что он не может спать одновременно на двух кроватях. Не выпуская башмака, он посмотрел на серию волосяных уздечек, развешанных по стенам. Затем, все еще держа в руке башмак, он встал и торжественно пересчитал их и, перейдя в смежные комнаты, закончил подсчет. Вернувшись к кровати, он серьезно обратился к башмаку:

— Малютка права. Можно спать только на одной кровати. Сто сорок волосяных уздечек, и ни одна мне не нужна. Мне некогда ездить и на одной лошади. Бедный старый Боб! Лучше бы отправить тебя на пастбище. Тридцать миллионов долларов, впереди — либо сто миллионов, либо — нуль, а чем я могу похвастаться? Есть куча вещей, которых нельзя купить за деньги. Я не могу купить малютку. И емкости за деньги не купишь. Какой толк от тридцати миллионов, если я не могу вместить больше одной кварты коктейля в день? Если бы я мог влить в себя сто кварт, тогда было бы иное дело. Но одна кварта — одна несчастная маленькая кварта! У меня тридцать миллионов, а работаю я больше, чем любой из моих служащих, и за все это я получаю два блюда, совсем невкусных, одну постель, одну кварту коктейля и сто сорок волосяных уздечек на стене. — Он безумным взглядом окинул серию уздечек. — Ну, мистер башмак, я немного наклюкался, покойной ночи…

Человек, пьющий в одиночестве, значительно хуже обыкновенного пьяницы, а Пламенный пил именно так. В обществе он больше уже почти никогда не пил, а только в своих комнатах, наедине с собой. Возвращаясь усталым, после упорного трудового дня, он усыплял себя спиртом, зная, что на следующий день проснется с пересохшим, горящим горлом и повторит ту же программу.

Между тем страна не оправлялась с обычной своей эластичностью. Денег не прибывало, хотя случайный читатель газет Пламенного, либо всех других субсидируемых газет, должен был вывести заключение, что финансовый кризис миновал и паника отошла в область истории. Общественное мнение было бодрым и оптимистичным, но большинство выразителей этого мнения находилось в отчаянном положении. Сцены разыгрывались в тишине конторы Пламенного, а о собраниях директоров редакторам его газет сообщались ложные сведения, как было, например, когда он обратился к крупным акционерам Электрической компании Сиерра и Сальвадор, Объединенной водопроводной компании и прочих акционерных обществ.

— Вам придется раскошелиться. В ваших руках хорошая доля, но вам нужно кое-чем пожертвовать, чтобы ее удержать. Какой толк разглагольствовать о тяжелых временах? Разве я не знаю, что тяжелые времена настали? Разве не потому вы здесь? Я ведь вам уже говорил, что придется раскошелиться. У меня большая часть акций, и сейчас пришло время ввести обложение. Или это, или крах. Если я пойду ко дну, вам попадет так здорово, что вы и не узнаете, что вас ударило. Мелюзга может разбегаться, но вы — крупная рыба — не смеете. Этот корабль не потонет, пока вы останетесь на нем. Но если вы вздумаете его покинуть, вы наверняка потонете раньше, чем доберетесь до берега. Это обложение должно пройти.

Крупные оптовые склады, поставщики его отелей и прочая публика, постоянно требовавшая уплаты, должны были пережить жаркие полчасика. Он призвал их в свою контору и продемонстрировал последний образчик того, что можно и чего нельзя.