Читаем День писателя полностью

— Картошка есть? — спросил Клоун, выставляя на стол портвейна четыре бутылки — по 2 р. 20 к. и три бутылки жигулевского пива. — Жалко деньги на закуску тратить. Смотри, отличный портвейн! И пивко на утро!

— Ну, Витек! — усмехнулся Парийский, стаскивая галстук с шеи. — Рационалистичный ты человечек!

— Просто знаю, что нужно брать больше, — рассудительно ответил Клоун. — Все закроется, куда бежать. А мы хорошенько посидим, без затей.

— Чего там, конечно, — поддержал Алик.

На кухне стоял большой квадратный стол, покрытый выцветшей клеенкой. Тут же за полиэтиленовой занавеской была ванна. На газовой плите стояла сковорода с застывшим на дне жиром.

— Я никогда не мою, — сказал Парийский, садясь к столу и принимаясь открывать бутылку. — Сразу можно жарить.

Алик и Клоун в две руки быстро начистили картошки, нарезали ее на раскаленную сковороду.

Ни с кем не чокаясь, Парийский медленно выцедил стакан портвейна, облизал губы и сказал:

— Как говорил Пиранделло, жизнь надо или прожить, или в книгу вложить!

Выпили и «кашевары».

Алик улыбнулся, стягивая зубами горячие ломтики жареной картошки с вилки, сказал:

— Вчера бродил в Замоскворечье. Зашел во дворик, где родился Островский, и понял, что все его пьесы про деньги!

— Открытие, достойное дурака, — беззлобно сказал Парийский, откидываясь к спинке стула. — Островский писал не про деньги, а про нас. Это надо понимать! — подумав, Парийский обратился к Клоуну: — Витек, давай, спой!

Клоун не заставил себя долго ждать. Он встал, опустил руки по швам, скосил глаза к переносице и голосом кастрата завопил:

— Выступает солист ансамбля песни и пляски имени Бориса Александрова Иван Букреев! «На солнечной поляночке»!

Предвкушая удовольствие, Парийский улыбнулся, поправил очки и сложил руки на груди.

Клоун пел форсированным тенором, точно попадая в тон, который набил оскомину исполнителями армейского ансамбля.

Между столом и ванной стоял телевизор «Темп», который давно не работал и который использовали вместо стула. Алик сидел на этом телевизоре и похохатывал. Когда Клоун кончил и сел к столу, Алик, смахнув слезы, сказал:

— Прекрасно отражен идиотизм нашего времени. Мне, как и тебе, Юраш, — обратился он к Парийскому, — сорок лет, и ничего, кроме идиотизма, я не видел. Когда учился в архитектурном, были какие-то мечты. А теперь, — он махнул рукой, — одна студия и осталась. И та гибнет на корню. Вернее, наш модернизм будет зарублен на корню. Ты говоришь, что время пишет набело и что играть нужно только экспромты. Может быть, может быть. Но я уже ничего не понимаю. Мой мозг съедает питье. А без питья я совсем опухну в своей архитектурно-планировочной мастерской. Да что говорить, вы все сами видите… Маленькую девочку лаская, от обид в грозящий лифт! — несуразицей закончил Алик, налил, посмотрел на желтоватую жидкость и выпил.

Парийский угрюмо посмотрел на Алика и пошел в комнату, где стояла солдатская койка, покрытая серым одеялом с двумя белыми полосами на нем в ногах. Вдоль стены высился самодельный стеллаж с книгами. На письменном столе стояла пишущая машинка «Эрика» с заряженными чистыми, проложенными копиркой листами бумаги. Парийский снял с полки хорошо переплетенный машинописный том Гумилева, вернулся в кухню, нашел, пошелестев страницами, нужное и, чмокнув губами, прочитал:

— У меня такое впечатление, что мы живем в другой реальности, — сказал Алик.

— Кто-то уже об этом говорил, — сказал Клоун. — Наверно, Иван Букреев. Глубина интеллекта…

— Мы — как река, — сказал Алик. — Нас сковали гранитные берега, но мы течем сами по себе.

— Точно сказано, — воскликнул Парийский, — точно! — вскочил и побежал к машинке «Эрика».