Читаем День писателя полностью

Пока он лез по высокой лестнице к колосникам, двадцатилетний малый — Клоун (такое у него было прозвище) — хромал вокруг этой лестницы с видом умалишенного, чем вызвал хохот Волови-ча, смех Парийского, улыбку Алика и легкое возбуждение Инны.

С сильным грузинским акцентом, шепелявя, Клоун сказал:

— Жизнь идет своим порядка. На Хамовническом плац смотрел верховой упражнений. Мне очень нравилось смотреть на лошадей. Конюхи их чистил. Одну лошадь кузнец подковывал.

Из-за сцены донесся звук удара металла о металл. Голова Полякова исчезла в колосниках. Видны были лишь босые ноги на верхней перекладине лестницы. Послышался голос Полякова:

— Небо оделось в тучи. — Тенорок у него был маленький, но приятный.

Клоун вдруг обратил внимание на глаза Инны и сказал:

— У вас очень умные глаза.

Инна в ответ что-то пробормотала, смущенная таким заявлением.

Поляков почесал ногу о ногу, спустился и сказал:

— Я погасил задолженность за электричество. А так у меня все валится из рук, — он равнодушно толкнул лестницу, и она с грохотом повалилась на подмостки. — Я только наружно сохраняю спокойствие.

Волович сел на койку, закурил и задумчиво вымолвил:

— Мне это не нравится.

Инна возразила что-то. Волович повторил тверже:

— Мне это не нравится.

— Я оставляю за собой право иметь свои взгляды и вкусы! — сказала Инна, выходя к рампе. Яркий луч прожектора все еще высвечивал ее лицо с большими голубыми глазами. Как бы что-то вспоминая, она продолжила: — Я стояла у собора, когда он был закрыт. Луч солнца озарял большую главу. Позолота закрашена, но кое-где краска смылась, и солнце играло на позолоте.

— Когда это было? — спросил Алик, продолжая сидеть на телевизоре, экран которого голубо светился.

— 18 августа 1889 года, — сказала Инна. — С тех пор пейзаж бульваров изменился.

— Я согласен, — сказал Алик.

— Ты бы ноги помыл, — сказал Парийский, обращаясь к Полякову.

Поляков потрогал челку своих светлых волос, ответил:

— Импортное мыло пахнет не по-нашему.

Клоун продолжал хромать, ходя теперь уже вокруг лежащей лестницы по эллипсу.

— Твое хождение действует на нервы, — заметила Инна.

Клоун скорчил плачущую физиономию, обхватил руками то место, где у человека, согласно Дарвину, был хвост, и сказал:

— У меня гриппозное состояние! А хромание благотворно действует на мою психику.

Парийский осторожно подошел к Инне сзади, взял ее за талию и передвинул, как глиняную статуэтку, в сторону из луча прожектора. Сам встал в этот луч, линзы очков блеснули. Парийский энергично выбросил руку вверх и с пафосом воскликнул:

— Немыслимо примириться с мыслью, что смерть есть уход в Ничто!

Судя по взволнованному лицу Инны, можно было предположить, что она догадывалась, что это не Парийский говорит, а она сама, но догадка была слабой, едва мерцавшей на горизонте сознания и не привносившая в реальность происходящего ровно никакого изменения.

Волович перехватил ее взгляд, сказал:

— Переживай до полного воплощения, перевоплощения в человека конца века, все видеть его глазами… А то у нас так познают тех людей, что получается, что все они до 17-го года были плохие! Какая-то сверхзадача — огадить прежних людей.

— Взаимодействие сна и яви, — тихо сказал Клоун и перестал хромать. — Пошли покурим, — сказал он Полякову.

— Пойдем, — сказал Поляков и волоком потащил лестницу за кулисы.

Алик встал с телевизора и нерешительно подошел к Парий-скому, который продолжал стоять в луче прожектора с вскинутой рукой. Синхронно повернули головы, и на белом заднике сцены отпечатались черные профили.

Из кулисы строевым шагом вышел Поляков в армейских кирзовых сапогах. Здоровый деревенский парень с бычьей шеей, широкоскулым лицом, с небольшим вздернутым носом, светлые, почти что белые волосы и брови, и ресницы, на щеках легкий румянец. Поляков шел, сильно стуча каблуками и высоко выбрасывая ноги, как караульный солдат, но руки при этом были прижаты к бедрам, и казалось, что он сейчас упадет.

Но вместо падения Поляков сильно ударил плечом Алика и заорал голосом старшины:

— Ты, солобон, че стал в дверях, не стеклянный!

— Я с вами коров не пас, — полушутливо бросил Алик и, пройдя к телевизору, опять сел на него.

— Ща-ас как дам! — Поляков грубо замахнулся, поднося кулак к очкам Парийского. Поляков видел, что Парийский пугливо зажмурился и отступил на шаг из луча. В луче остался лишь кулак. Поляков крикнул: — Че менжуешься?!

Волович оживленно потер руки, сказал:

— Точно так шутит Поляков. Это что-то страшное, скотоподобное, держащее в своих руках всех и каждого, это — рота охраны Инны, а не муж. Вот вам и дети природы! Особенно невероятно звучит: «философ Поляков».

— Да ему хоть книжку в руки надо дать, — сказал Парийский.

— Да нет, — возразил Поляков, — зачем мне книжка? Я так буду философствовать. Ну, например: это все от ученья! — Поляков заговорил не своим голосом. — Раньше книжек не читали, вот и порядок был…

— Стоп! Плохо! — крикнул Волович, и его лицо, узкое, с длинным носом, помрачнело. — Снимай сапоги! Эта версия не пойдет. Зачем множить ублюдков…